насколько это в моих силах, положение отчизны, чтобы удовлетворить вас не как 
родных, а как граждан. Знайте, что и мне самому в моем акте, кроме вашего горя, 
страшно тяжел факт, что я становлюсь убийцей. И если я не погибну от брошенной 
мною же бомбы, то в тюрьме мне будут рисоваться ваши опечаленные лица и 
растерзанный труп моей жертвы. Но иначе нельзя. Если бы не эти два 
обстоятельства, то, уверяю вас, трудно было бы найти человека счастливее меня. 
Невыразимое спокойствие, полная вера в себя и надежда на успех, если не 
воспрепятствуют посторонние причины, наполняют меня. На казнь я пойду с ясным 
лицом, с улыбкой на устах. И вы должны утешаться тем, что мне будет так хорошо. 
Ведь вы в своей любви ко мне должны стремиться не к тому, чтобы я был 
обязательно жив, а к тому, чтобы я был счастлив. О моей любви к вам не буду 
говорить — вы ее знаете. Прощайте же, дорогие. Будьте счастливы, насколько 
можете, без горячо любимого сына и брата. Спасибо вам за вашу любовь, за ваши 
заботы, за саму жизнь, которую я приношу трудящейся России, как дар моей любви 
к правде и справедливости. Целую крепко, крепко всех вас четверых.
    Ваш Боря».
     
     «Родился я, — пишет в своей автобиографии Вноровский, — 13 декабря 1881 г. 
Родители мои, принимавшие участие в революционном движении 80х годов, были в 
это время прикреплены к Костроме, где я и прожил почти безвыездно — уезжая 
только на лето к знакомым в деревню, до 18 лет, до университета. Отец мой 
занимался уроками, мать, главным образом, по хозяйству. Старше меня — почти на 
два года — был только брат, с ним я всегда был очень дружен. Двух лет я перенес 
страшный дифтерит, сделавший меня болезненным на всю жизнь. Грамоте я выучился 
шутя около пяти лет от роду, году на седьмом начал правильно учиться. О 
социализме узнал из разговоров матери, когда мне было не больше шести лет. 
Благодаря общей культурности нашей семьи, никогда не переживал религиозных 
сомнений и помню, еще перед гимназией, проповедывал атеизм одному товарищу 
детства, причем затруднялся только вопросом — „откуда же все взялось“, так как 
не имел представления о вечности. Знакомые родителей, большей частью бывшие 
ссыльные, своими разговорами на общественные темы, рассказы родителей о своей 
бывшей деятельности, хороший подбор книг, — все это соединилось для того, чтобы 
заложить, так сказать, фундамент будущего революционера и, во всяком случае, 
сделать идеи веротерпимости, национализма (отец поляк), антимилитаризма 
настолько близкими мне, что над ними я никогда не задумывался. Такие 
предпосылки оказались весьма полезными мне, когда я поступил в гимназию, где я 
не получил положительно ни одной светлой идеи и где старательно, по временам, 
изгонялось все неподходящее под общую мерку. Когда мне было 18 лет, — родилась 
сестра. Мать занялась ею, отец, поступивши к этому времени в земство, принужден 
был, как честный работник, целиком уйти в свою бухгалтерию, и мы с братом 
целиком в своей духовной жизни были предоставлены самим себе. В это время 
произошел случай, оставивший большой след на направлении работы моей мысли: 
застрелился, несмотря на несоответствие лет — друг моего детства, гимназист 
третьего класса. Вопрос цели жизни встал передо мной. Насколько припоминаю — 
служение народу являлось одним из приходивших мне в голову ответов на него. Я 
представлял себе, что я сделался либо очень богатым, либо царем и что я все 
свои богатства, всю свою власть приношу на пользу народу. Припоминаю также, что 
тогда я увлекся идеей жизни личным физическим трудом и решил, когда сделаюсь 
большим, оставить культурное общество, сделаться простым работником — чаще 
всего почемуто извозчиком — и показать своим примером, что правда жизни — в 
работе. Упорная, замкнутая умственная работа привела к сильному нервному 
расстройству. Учился я в гимназии средне, ничего не делая. Впрочем, поскольку 
казенная наука представляла из себя чтонибудь живое, я ее знал. Из гимназии, в 
конечном счете, вынес отвращение к усидчивому труду, частичную потерю 
способностей и отвращение ко всему размеренному, прилизанному и угодливому. По 
окончании ее в 1900 г. поступил на математический факультет московского 
университета. Первую половину учебного года посвятил, главным образом, опере. 
Красота во всех формах производила и производит на меня всегда большое 
впечатление. В опере я не столько слушал музыку, сколько думал под музыку, и 
эти внутренние переживания, могу сказать, дали мне много счастья. Во второй 
половине года (в начале 1901) происходили студенческие волнения. Я почти не 
принимал в них никакого участия до ареста сходки в университете, затем пустился,
 так сказать, во всю: целые дни торчал у манежа, ходил с демонстрантами, одну 
ночь принужден был провести в манеже, меня арестовали, утром выпустили.
     В этом году мне попадалась социалдемократическая литература, но симпатий 
моих не вызывала. Выстрел Карповича (в 1901 г. Карпович смертельно ранил 
министра народного просвещения Н.П.Боголепова. отправлявшего студентов в 
солдаты. — Ред.) произвел на меня огромное впечатление. Летом этого года я 
полюбил одну замужнюю женщину — это была моя первая и, надеюсь, последняя 
любовь. Обойду этот период молчанием. Скажу только, что любовь моя осталась 
чистою и что я пережил очень, очень много во время ее. Не дай бог никому. В 
1902 г. в Москве происходили снова студенческие волнения. С самого начала я 
бывал на всех сходках и пошел, разумеется, 9 января. Помню несколько комичную, 
но рисующую мое тогдашнее настроение, фразу, которую я сказал удерживавшей меня 
любимой женщине: «Я прокляну тебя, если опоздаю к товарищам». Сходка 9 января 
дала России много революционеров. С нее я считаю также и свою революционную 
карьеру. Ею я перешел грань, делавшую невозможным возвращение назад. Цель жизни 
определилась. Оставалось найти определенную программу. Из Бутырок я с братом и 
несколькими товарищами были отправлены в Вологду. Там в спорах, еще не будучи 
знаком со взглядами с.р., я защищал мелкое крестьянство от нападок марксизма.