писал в один присест, сразу кистью, без предварительных эскизов и поправок. Он, 

всегда 
утверждавший, что надо освобождаться от всяких правил, на этот раз отбросил их 
с 
такой 
решимостью, как никогда прежде. Он был теперь просто человеком, который, 
оказавшись один на 
один со смертью, вел разговор с самим собой, повторяя три вопроса, которые он 
потом написал в 
левом углу картины: "Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?"
       В роще, на берегу ручья, оранжевые фигуры выделяются на синем и зеленом 
фоне. 
Спящий младенец я три туземные женщины символизируют нарождающуюся жизнь, 
счастливую 
жизнь, расцвет которой воплощает своим телом красавица маорийка с поднятыми 
руками. Для 
этого идола плоти позировала Пахура. Какой волшебной простотой могла бы быть 
исполнена 
жизнь людей, если бы они могли вновь найти путь к потерянному раю! Но позади 
Пахуры, в 
сумраке, ведут спор две зловещие, одетые в пурпур фигуры. Они олицетворяют 
беспокойство 
человека, который не может не думать о своей судьбе и терзается тоской и) болью.
 
Двум фигурам 
в правой части картины отвечает каменный идол слева - он высится там, 
умиротворяющий, 
призывающий человека погрузиться в лоно природы, принять свою участь. Слева, с 
самого края, 
покорная фигура старой женщины - женщина думает о смерти. Рядом с ней птица 
"Nevermore" 
прижимает лапой ящерицу. Глупая птица "завершает поэму", она воплощает "тщету 
бесполезных 
слов".
       Гоген закончил картину * как раз к тому сроку, который он назначил себе 
для 
самоубийства. Ничего не получив с январской почтой, он взял мышьяк, прописанный 

ему против 
экземы, и поднялся на гору, в поисках убежища, где он мог бы покончить счеты с 
жизнью. Был 
вечер. Ночь принесет Гогену покой. Завтра муравьи будут пожирать его труп...
       * В настоящее время она находится в Бостонском музее.
       
       В пятнадцати тысячах километров от Пунаауиа, во Франции, люди 
интриговали, строили 
козни, старались оттеснить друг друга. "Вы великий мастер действовать неумело", 

- сказал 
однажды Дега Гогену. В этот час, когда доведенный до отчаяния художник с Таити 
принял 
мышьяк, во всем мире едва ли набралось бы пять человек, которые беспокоились о 
нем. Но разве 
тех, кто думал о старом Сезанне было больше? Экс-ан-Прованс был так же, как 
Пунаауиа, удален 
от сцены, где состязались самолюбия, где, действуя локтями, оспаривали друг у 
друга то, что 
Гоген называл "побрякушками людского тщеславия", сонмы ничтожеств, которые 
считают себя 
солью земли, в то время как они всего лишь ее прах. Но как жалка была вся эта 
суета, эта 
беспринципная возня, как мелочны эти происки! Они ничего не могли изменить - 
отшельник из 
Пунаауиа, как и отшельник из Экс-ан-Прованса, все равно оставались двумя 
величайшими из всех 
живых художников. Только творчество говорит само за себя. Гоген оставил 
последнюю картину 
на том месте, где он ее закончил. В правом углу еще не просохла его подпись. И 
в 
те минуты, 
когда под действием мышьяка у него начались схватки и рвоты, его произведение, 
покоившееся в 
сумраке мастерской, уже зажило жизнью, выпадающей на долю лишь тех произведений,
 
в которые 
их создатель вложил свою душу и которым суждено бессмертие.
       Гоген принял такую большую дозу мышьяка, что у него не прекращалась 
рвота. Это его и 
спасло. Корчась в судорогах, он всю ночь напролет "жестоко страдал", а на