они равно 
"идолопоклонство".
       "Перед лицом великой тайны, ты горделиво восклицаешь: "Я нашел!" И 
заменяешь 
непостижимое, столь дорогое поэтам и другим восприимчивым сердцам, совершенно 
определенным существам, созданным по твоему подобию, жалким, мелочным, злым и 
несправедливым, готовым заглядывать в задний проход каждому из своих ничтожных 
творений. 
Этот бог внемлет твоим молитвам, у него свои прихоти. Он часто гневается, но 
успокаивается в 
ответ на мольбы жалкого создания, которое он сотворил...".
       Гоген отнюдь не исповедовал атеизма. "Я любил бога, - писал он, - не 
ведая его, не 
пытаясь определить, не понимая". Но хоть Гоген и интересовался буддизмом и 
находил в 
евангелиях "мудрость, возвышенную мысль в ее самом благородном виде", в вере, 
как и в науке, 
он не нашел ответа на мучившие его вопросы.
       "Непостижимая тайна останется такой, какой была всегда, есть и будет, - 
непостижимой. 
Бог не принадлежит ни ученым, ни логикам. Он принадлежит поэтам, миру Грезы. Он 

символ 
Красоты, сама Красота".
       Быть может, следует верить в своего рода метемпсихоз - переселение душ, 
в 
постепенное 
и непрерывное развитие души в ее последовательных превращениях - "вплоть до 
окончательного 
расцвета".
       Пока Гоген писал эти заметки, состояние его здоровья резко ухудшилось. 
Болезнь сердца 
вызывала непрерывные удушья, почти каждый день он харкал кровью. "Каркас еще 
сопротивляется, но в конце концов треснет", - с горьким удовлетворением замечал 

Гоген. 
Обострение болезни и в самом деле успокаивало его: ему не придется наложить на 
себя руки, 
природа сама позаботится о нем. "Таким образом, я умру, не испытывая укоров 
совести".
       В ноябре Гоген получил сто двадцать шесть франков от Монфреда - остаток 
от пятисот 
франков, выплаченных Шоде, которые Монфред потратил на краски, рамы, ботинки - 
все то, что 
Гоген просил купить за этот год. Эта сумма была так ничтожна, что не могла 
ничего изменить в 
положении Гогена, она дала ему только маленькую передышку. Но к чему она? 
Монфреду, 
который сообщил Гогену, что один из друзей-литераторов хочет посвятить ему 
очерк, Гоген 
ответил:
       "На мой взгляд, обо мне уже сказано все, что надо было сказать, и все, 
что не надо. Я хочу 
одного - молчания, молчания и еще раз молчания. Пусть мне дадут умереть 
спокойно, в 
забвении, а если мне суждено жить, тем более пусть оставят меня в покое и в 
забвении. Не все ли 
равно, называют меня учеником Бернара или Серюзье! Если мои произведения хороши,
 
их ничто 
не унизит, а если они дерьмо, не стоит их золотить и втирать людям очки насчет 
качества товара. 
Так или иначе, общество не может упрекнуть меня, что я обманом выманил много 
денег из его 
кармана".
       За шестьдесят лет до этого, в других, хотя и не менее драматических 
обстоятельствах, 
другой человек тоже просил не говорить о нем. "Когда все кончится, забудьте 
меня, это мое 
последнее желание", - писал в 1838 году дед Гогена, Андре Шазаль, когда его 
распри с женой, 
Флорой Тристан, уже почти подошли к концу. Кто мы? Откуда мы пришли? Голос 
Гогена 
сливался теперь с голосом Андре Шазаля, как накануне он сливался и еще сольется 

в будущем с 
голосом Флоры Тристан или с другими, более далекими, безымянными, доносящимися 
из глубины 
времен голосами. В нас звучат мертвые, но вечно живые голоса. "Тупапау" не 
спускаются с гор.