сказать, сколько времени 
прожил в Арле с Ван Гогом. Площадь Ламартина в Арле превратилась в его 
воспоминаниях в площадь 
Виктора Гюго и т. п.
       
       Это письмо, которым фактически заканчивается переписка супругов, очень 
характерно для 
настроения Гогена весной 1895 года. Истерзанный, настороженный, раздраженный, 
он 
больше ни 
во что не верил - верил только, что сможет насладиться покоем, когда ему 
удастся 
наконец 
уехать в Океанию, подальше от Европы и европейцев, среди которых его преследуют 

несчастья. В 
печи у Шапле Гоген обжег статуэтку, изображающую Овири - туземную Диану. Он 
представил 
статуэтку в Салон Национального общества изящных искусств. Ее не приняли. Тогда 

Шапле 
выставил статуэтку в своей собственной витрине. От керамиста требовали, чтобы 
он 
ее убрал. 
Шапле проявил стойкость, и статуэтка осталась в витрине, но Гогену эта история 
нанесла еще 
одну обиду. Он реагировал на эти удары с яростью раненого животного. В двух 
своих статьях, 
которые газета "Суар" опубликовала 23 апреля и 1 мая, он обрушился на 
ассоциации 
художников, 
которые заправляют Салонами, на чиновников, на дирекцию Департамента изящных 
искусств - 
"ярчайшее воплощение общественной бесполезности", - как он выражался. В это же 
самое время 
ему нанес удар еще и Эмиль Бернар.
       В марте 1893 года Бернар уехал из Франции в Италию, а потом на Восток. 
Теперь он 
обосновался в Каире. Пережитый им кризис разрешился неожиданным образом. 
Отказавшись от 
поисков своей молодости, Бернар пошел по пути, противоположному тому, куда они 
вели, и стал 
последователем византийской школы и старых итальянских мастеров. Свою новую 
позицию он 
мотивировал эстетическими, философскими и даже религиозными доводами.
       "То, что нравится душе, идет от бога", - утверждал Бернар. Позже он 
писал: "Я часто 
исповедовался и причащался и вел жизнь, настолько благочестивую, что никогда не 

принимался за 
работу, не выстояв мессы и не помолившись со скрещенными руками у алтаря 
святого 
Франциска 
Ассизского. Я стал терциарием ордена францисканцев, мечтал писать одни только 
церкви и жить, 
предав забвению все остальное".
       Тем не менее Гогена Бернар не забывал, он преследовал его своей 
ненавистью и не 
упускал случая письменно на него обрушиться. В февральском номере "Меркюр де 
Франс" среди 
художников, "которые не постеснялись копировать" Сезанна, Бернар назвал Гогена 
и 
- как это 
ни странно и ни нелепо - Писсарро, который был учителем художника из Экса. А в 
конце апреля 
Бернар написал Шуффу письмо, которое глубоко взволновало последнего.
       "Бернар, - сообщал Шуфф Гогену, - выдвинул против Вас чудовищное 
обвинение, 
основанное на признании, которое Вы якобы сами ему сделали, и утверждает это с 
такой 
уверенностью, что я в полном замешательстве. Подобного рода слухи доходили до 
меня после 
нашей ссоры, но так как они исходили от моего брата, я не придавал им значения, 

считая их 
досужими и глупыми сплетнями. На этот раз дело обстоит по-другому... К тому же 
поведение 
моей жены с Вами в ту пору тоже не прошло для меня незамеченным".
       Словом, как писал Шуффенекер, "все вместе взятое не могло меня не 
смутить".