увидеть в Вас 
звено единой цепи, уяснить историю Вашего развития - но тщетно... Вчера вечером 

под южные 
звуки мандолины и гитары мысль моя влеклась к Пюви де Шаванну: я видел на Ваших 

стенах 
сумятицу солнечных картин, которые ночью преследовали меня во сне. Видел 
деревья, которых не 
определит ни один ботаник, животных, о существовании которых не подозревал 
Кювье, и людей, 
которых могли создать только Вы один... Сударь, - говорил я Вам во сне, - Вы 
создали новую 
землю и новое небо, но мне неуютно в сотворенном Вами мире. Для меня, любящего 
светотень, он 
слишком залит солнцем. И Ева, живущая в Вашем раю, не отвечает моему идеалу...
       Право, мне кажется, - писал в конце Стриндберг, - что, пока я сочинял 
письмо, я 
увлекся и начал немного понимать искусство Гогена. Одного современного автора 
упрекали в том, 
что он не описывает реальных людей, а просто-напросто сам их создает. Просто-
напросто! 
Счастливого пути, мэтр, но, вернувшись, придите ко мне еще раз. Быть может, к 
тому времени я 
лучше пойму Ваше искусство, и это позволит мне написать настоящее предисловие к 

новому 
каталогу для нового аукциона в Отеле Друо, потому что я тоже начинаю испытывать 

огромную 
потребность стать дикарем и создать новый мир".
       Гоген счел, что это искреннее письмо отлично выполнит роль предисловия. 
И 
он 
предпослал его каталогу вместе со своим ответом Стриндбергу.
       "Моя избранница Ева, написанная мной в формах и гармониях иного мира, 
быть может, 
пробудила в Вас особые личные воспоминания о мучительном прошлом. Ева, 
созданная 
Вашим 
цивилизованным представлением, почти всегда превращает Вас, превращает всех нас,
 
в 
женоненавистников. Древняя Ева, которая пугает Вас в моей мастерской, быть 
может, однажды 
улыбнулась бы Вам не такой горькой улыбкой. А мир, который не опознают ни Кювье,
 
ни 
ботаник, мог бы стать раем, эскиз которого я едва наметил. От эскиза до 
осуществления мечты 
очень далеко. Но что из того! Разве предвидение счастья не есть предвкушение 
нирваны?"
       После выставки в мастерской 16 февраля и публичной выставки 17 февраля в 

понедельник 
18-го в том же самом зале номер 7 Отеля Друо, где происходил аукцион 1891 года, 

вновь 
состоялась распродажа. Началась она в три часа. Несмотря на присутствие 
многочисленных 
друзей, Монфреда, Сегена, Шуффа, Мофра, Слевинского, О'Коннора, обстановка была 

тяжелой. 
Если не считать Дега, который с самого начала купил "Вахине но те ви" ("Женщина 

с плодом 
манго") за четыреста пятьдесят франков, любители живописи и торговцы очень вяло 

участвовали 
в торгах. Чтобы не дать ценам упасть слишком низко, Гогену пришлось самому 
выкупить те 
произведения, за которые было предложено слишком мало денег. Увы, ему пришлось 
выкупить 
почти все картины. Результаты распродажи были катастрофическими. Когда Мофра 
после 
аукциона пригласил Гогена пообедать к себе в мастерскую на бульваре Клиши и 
увел 
его с собой, 
тот "плакал как ребенок" *. При назначенной общей сумме около семнадцати тысяч 
пятисот