гуляет себе сколько хочется. Говорит ему как-то барин: «Послушай, пастух! Ты 
все гуляешь, а скот один в поле ходит; этак не годится! Пожалуй, вор придет, 
быков уведет». — «Нет, барин! Я на своего пса крепко надеюсь; никого не 
подпустит». — «Рассказывай! Хочешь, я сейчас любого быка уведу?» — «Нет, не 
уведешь!» Поспорили они, ударились об заклад о трех стах рублях и отдали деньги 
за руки. Барин пошел в поле и только за быка — как я кинулся, всю одежу на нем 
в клочки изорвал, так-таки и не допустил его. Мой хозяин получил заклад и с той 
поры возлюбил меня пуще прежнего: иной раз сам не доест, а меня непременно 
накормит.

Прожил я у него целое лето и захотел домой побывать: «Посмотрю, — думаю себе, — 
не смилуется ли жена, не сделает ли опять человеком?» Прибежал к избе, начал в 
дверь царапаться; выходит жена с палкою, ударила меня по спине и говорит: «Ну, 
бегал ты черным кобелем, а теперь полети дятлом». Обернулся я дятлом и полетел 
по лесам, по рощам. Пристигла холодная зима; есть крепко хочется, а корму нету 
и достать негде. Забрался я в один сад, вижу — стоит на дереве птичья принада
[243]
. «Дай полечу в эту принаду; пусть меня ребятишки поймают, авось кормить станут,
 да в избе и теплей зимовать будет!» Вскочил в западню, дверцы захлопнуло: 
взяли меня ребятишки, принесли к отцу: «Посмотри, тятя, какого мы дятла 
поймали!»

А ихний отец сам был знахарь; тотчас узнал, что я человек, не птица; вынул меня 
из клетки, посадил на ладонь, дунул на меня — и обернулся я по-прежнему мужиком.
 Дает он мне зеленый прутик и сказывает: «Дождись, брат, вечера и ступай домой, 
да как войдешь в избу — ударь свою жену этим прутиком и скажи: «Была ты, жена, 
бабою, а теперь будь козою!» Взял я зеленый прутик, прихожу домой вечером, 
потихохоньку подкрался к своей хозяйке, ударил ее прутиком и говорю: «Была ты, 
жена, бабою, а теперь будь козою!» В ту ж минуту сделалась она козою; скрутил я 
ее за рога веревкою, привязал в сарае и стал кормить ржаною соломою. Так целый 
год и держал ее на соломе; а потом пошел к знахарю: «Научи, земляк, как 
обернуть мою козу бабою».
Он дал мне другой прутик: «На, брат! Ударь ее этим прутиком и скажи: «Была ты 
козою, а теперь стань бабою!» Я воротился домой, ударил мою козу прутиком: 
«Была ты, говорю, козою, а теперь стань бабою!» Обернулась коза бабою; тут 
хозяйка моя бросилась мне в ноги, стала плакать, просить прощения, 
заклялась-забожилась жить со мною по-божьему. С тех пор живем мы с ней 
благополучно в любви и согласии». — «Спасибо, — сказал рыбак, — это подлинно 
диво дивное!»




№255
[244]


В некотором царстве, не в нашем государстве, жила-была старуха; у нее был сын, 
занимался охотою, бродил по разным местам да стрелял разных птиц и зверей — тем 
и себя и мать кормил. В одно время взял он ружье, надел сумку и пошел в поле. 
Недолго ходил, застрелил зайца, содрал с него шкурку и принес матери. Старуха 
разрубила зайца пополам, задок зажарила да на столе поставила, а передок под 
лавку припрятала. Вот пока они ели задок, передок-то заячий выскочил вон из 
избы да ну улепетывать! «Матушка, посмотри-ка, — говорит мужик, — экое чудо: мы 
с тобой задок едим, а передок в поле ушел!» — «Эх, дитятко! Такое ли чудо 
бывает? Ты поди-ка на село да спроси мужика Арефия, вот с ним было чудо, так 
чудо!»
Сын встал из-за стола и пошел искать мужика Арефия. Идет по дороге и видит — 
седой старик землю пашет. «Бог помочь, старичок!» — «Спасибо! Куда идешь, 
добрый человек?» — «Ищу мужика Арефия; с ним, сказывают, чудо было». — «Правда, 
добрый человек! Был я женат; была у меня баба собой красивая, да зато гульливая.
 Как-то я застал ее с милым дружком; а он был большой колдун, ухватил плеть, 
стегнул меня и говорит: «Был ты мужик, а будь пес поганый!» Обернул меня псом и 
выгнал на двор; наутро, слышу, я, колдун сказывает моей жене: «Знаешь что, 
Аксинья? Зачем нам пса кормить? Лучше удушить его». — «И то правда!» — говорит 
баба. А у меня хоть вид собачий, да ум человечий; как почуял беду, сейчас 
улизнул со двора, и давай бог ноги!
Пристал я к одному барину, долго служил ему верою-правдою, всячески ему угождал 
и разные штуки выкидывал. Заставит, бывало, меня барин гостей вином угощать; а 
у меня хоть вид собачий, да ум человечий, — стану я на задние лапы, а в 
передние возьму поднос с чарками и стану гостей обносить, а сам-то кланяюсь. 
Что тут смеху было! И любил же меня хозяин; завсегда в холе держал и с своего 
стола кормил. А все соскучилось. Вздумал на жену посмотреть. Убежал от барина и 
пустился в деревню. Три дня не ел, не пил — все домой спешил, и пришло мне 
невмоготу: так на еду и позывает. Глядь — а на кусте черный ворон сидит. Вот я 
подкрался, да и сцапал его. Говорит мне ворон человечьим голосом: «Не ешь меня, 
отпусти на волю; я сам тебе пригожуся!» Пожалел я ворона, пустил его на волю и 
побежал дальше.
Кое-как добрался до деревни, прихожу на свой двор, смотрю в избу: жена возле 
печки стоит да блины печет, а колдун на лавке сидит да так-то их уписывает.