его мнению, рассматривается изолированно от действительности и потому в нем 
видны лишь «некоторые черты действительно народной жизни», разобрать которые 
«чрезвычайно трудно под новым написанием досужего книжника... Нам никто из 
собирателей и описывателей народного быта не объяснил, в каком отношении 
находится народ к рассказываемым им сказкам и преданиям... Поэтому нам кажется, 
что всякий из людей, записывающих и собирающих произведения народной поэзии, 
сделал бы вещь очень полезную, если бы не стал ограничиваться простым 
записыванием текста сказки или песни, а передал бы всю обстановку как чисто 
внешнюю, так и более внутреннюю, нравственную, при которой удалось ему услышать 
эту песню или сказку»
[996]
.

Принципиальные требования, выдвинутые Добролюбовым с 
революционно-демократических позиций, выходили далеко за пределы критики 
«Народных русских сказок» и носили программный характер. Афанасьев не мог их 
выполнить не только в силу своей приверженности к мифологической теории, но и 
потому, что в отличие, например, от своего современника И. А. Худякова, 
представлял особый тип собирателя, почти целиком и полностью находящегося в 
зависимости от своих корреспондентов.
В широком плане начало выполнению этих требований комплексного 
социально-психологического и фольклорно-этнографического исследования было 
положено только советскими фольклористами.

Сам Афанасьев относился к рецензиям на «Народные русские сказки» весьма 
взыскательно и в письме к Де-Пуле от 12 ноября 1859 г. выразил 
неудовлетворенность суждениями большинства рецензентов: «По поводу издания 
моего «Сказок» я уже довольно начитался разных статей, основанных на 
совершенном незнакомстве с этими вопросами и с трудами немецких ученых. Можно и 
должно исключить только статьи Пыпина, действительно прекрасные и дельные. При 
такой обстановке работать не слишком приятно, и, чтобы нравственно отдохнуть, 
надо было взяться, хотя на время, за что-то другое, и я взялся за историю 
литературы»
[997]
. Афанасьев в данном письме имел в виду свою работу над монографией «Русские 
сатирические журналы 1769—1774 годов», которую завершил и издал в 1859 г.


За четыре года до этого, когда вышел только первый выпуск сказок Афанасьева, 
академик И. И. Срезневский писал ему: «Нельзя ли вместе с этим изданием для 
ученых печатать сказки и для детей — голый текст, литературным правописанием, с 
переводом слов не общепринятых (под строкою) и с выпуском тех сказок, которые 
детям читать некстати?»
[998]
. Три года спустя Срезневский напомнил об этом Афанасьеву в другом письме: 
«Заслуга ваша, повторяю старую песню мою, была бы еще более, если бы вы не 
забыли и деток наших»
[999]
. На то, что изданные Афанасьевым сказки имеют воспитательное значение, «а дети 
слушают их охотнее всех нравственных рассказов и повестей», обращал внимание 
собирателя в 1856—1858 гг. Н. А. Елагин (брат П. В. Киреевского)
[1000]
.


Афанасьев не остался к этому равнодушным, но мечту о создании детского сборника 
смог осуществить лишь после издания всех восьми выпусков «Народных русских 
сказок» — во второй половине 60-х годов. В сборник «Русские детские сказки» он 
включил 29 сказок о животных, 16 волшебных и 16 бытовых сказок из своего 
основного собрания. Всего 61 текст. На пути издания этого сборника возникли 
серьезные препятствия со стороны цензуры. Об этом Афанасьев сообщал в письме к 
М. И. Семевскому: «В последнее время вздумал я издать несколько избранных 
сказок из моего сборника с картинками для детей, но встречаю такие ничем 
необъяснимые затруднения со стороны цензуры, что хоть бросай дело»
[1001]
.


Когда сборник сказок для детей уже вышел в свет, в 1870 г., член совета 
министерства внутренних дел П. А. Вакар, возглавлявший цензурный комитет, 
сделал представление в ведомство печати и указал, что 24 сказки этого сборника, 
т. е. почти половина его, вредны по содержанию: «Чего только не изображается в 
них, не говоря уже о главной основной идее почти всех этих сказок, т. е. 
торжества хитрости, направленной к достижению какой-либо своекорыстной цели, в 
некоторых проводятся олицетворенные возмутительные идеи, как, например, в 
сказке «Правда и кривда», в которой доказывается, что «правдою на свете 
мудренно жить, какая нынче правда! За правду в Сибирь угодишь...»
[1002]
. Вакар нашел книгу вредной «по тому влиянию, которое она может иметь на 
восприимчивый ум детей, и в особенности между простолюдинами» и предложил