Н. Н.
) помешали нам представить личность и деятельность А. Н. Афанасьева здесь и 
теперь же в возможно полном виде»
[876]
. Не оставляет сомнения, что под «внешними условиями» Грузинский имел в виду 
царскую цензуру, не позволившую ему сколько-нибудь подробно коснуться 
общественных позиций Афанасьева. Впрочем, в самой общей форме он все же мог 
сказать об Афанасьеве как о человеке «совершенно определенного образа мыслей и 
полной самостоятельности в суждениях», в котором «общественный интерес 
проявлялся ярко в течение всей жизни» и который «горячо откликался на всякий 
важный вопрос текущей действительности»
[877]
. О том, что Афанасьев принимал «к сердцу живые вопросы общественной жизни», 
несколькими годами ранее Грузинского говорил и А. Н. Пыпин
[878]
.


Однако признание живой связи Афанасьева с действительностью — ценное само по 
себе — еще не решение вопроса содержания этой связи, ее идейной и социальной 
направленности и активности. Грузинский утверждал, что Афанасьев «стоял 
значительно в стороне от главного потока, идейного и общественного» и, будучи 
солидарен с «западниками» по всем крупным тогдашним вопросам, «не принимал 
деятельного участия в выработке и проведении в литературе и жизни основ 
миросозерцания, к которому примыкал; в нем не было задатков борца и 
проповедника»
[879]
. И Пыпин, и Грузинский усматривали в Афанасьеве общественного деятеля 
либерального толка, труды которого по археологии «не сделали его ни 
консерватором, ни национальным мистиком»
[880]
.


Кабинетный ученый либерального толка, замкнутый в узком кругу научных интересов,
 человек, далеко стоящий от политики, от злобы текущей жизни, — этот довольно 
устойчивый взгляд на Афанасьева дожил до наших дней среди некоторой части 
фольклористов и этнографов
[881]
. Сторонники этого взгляда главным своим аргументом выставляли научные интересы 
Афанасьева, будто бы лежащие исключительно в далеком прошлом, в разработке 
древнейшей славянской мифологии. При этом не учитывались другие стороны его 
деятельности.


В советское время первую попытку определить общественные воззрения Афанасьева 
предпринял Ю. М. Соколов во вступительной статье к первому тому пятого издания 
«Народных русских сказок» Афанасьева. Он намечает два этапа в духовном 
формировании личности Афанасьева: первый (конец 40-х годов, студенчество) — 
«умеренное западничество и сдержанный либерализм», второй (50-е — 60-е годы) — 
«умеренный либерализм». Общей же чертой для первого и второго этапов, по его 
мнению, является демократизм, усиливающийся в 60-е годы
[882]
. Полная зависимость Соколова от фактического материала, содержавшегося в 
биографическом очерке Грузинского, отказ от дополнительного привлечения 
печатных и рукописных источников, в том числе «Дневника» собирателя, известного 
еще Грузинскому, но не использованного им, безусловно помешал исследователю 
по-иному взглянуть на Афанасьева. Ознакомившись со статьей Соколова до того, 
как она была напечатана, М. К. Азадовский упрекал его в том, что он не 
обратился к новым материалам об Афанасьеве, а ограничился традиционными 
сведениями
[883]
.


Первую попытку отказаться от термина «либерал» применительно к Афанасьеву 
сделал В. А. Тонков в статье «Александр Николаевич Афанасьев (К 120-летию со 
дня рождения)»
[884]
. «Разночинец..., с детства усвоивший неприязнь к барам-крепостникам и 
служителям культа, Афанасьев тянулся к наиболее передовым по своим взглядам 
профессорам и демократически настроенной части студенческой молодежи», — таков 
по определению автора статьи был общественный облик молодого Афанасьева
[885]
. Что касается 60-х годов, то, приветствуя освобождение крестьян, он в то же 
время «не был всецело захвачен реформистскими иллюзиями», хотя до конца не 
понял «революционной возможности изменения существующего строя»
[886]
.