видать Марьи Моревны, как ушей своих!» Отнял ее и увез к себе.
Оставался Иван-царевич один, поплакал-поплакал и опять воротился за Марьей 
Моревною; на ту пору Кощея дома не случилося. «Поедем, Марья Моревна!» — «Ах, 
Иван-царевич! Ведь он догонит, тебя в куски изрубит». — «Пускай изрубит! Я без 
тебя жить не могу». Собрались и поехали. Кощей Бессмертный домой возвращается, 
под ним добрый конь спотыкается. «Что ты спотыкаешься? Али чуешь какую 
невзгоду?» — «Иван-царевич приходил, Марью Моревну с собой взял». Кощей 
поскакал, догнал Ивана-царевича, изрубил его в мелкие куски и поклал в смоленую 
бочку; взял эту бочку, скрепил железными обручами и бросил в синее море, а 
Марью Моревну к себе увез.
В то самое время у зятьев Иван-царевича серебро почернело. «Ах, — говорят они, 
— видно, беда приключилася!» Орел бросился на сине море, схватил и вытащил 
бочку на? берег, сокол полетел за живой водою, а ворон за мертвою. Слетелись 
все трое в одно место, разбили бочку, вынули куски Ивана-царевича, перемыли и 
склали как надобно. Ворон брызнул мертвой водою — тело срослось, съединилося; 
сокол брызнул живой водою — Иван-царевич вздрогнул, встал и говорит: «Ах, как я 
долго спал!» — «Еще бы дольше проспал, если б не мы! — отвечали зятья. — Пойдем 
теперь к нам в гости». — «Нет, братцы! Я пойду искать Марью Моревну».
Приходит к ней и просит: «Разузнай у Кощея Бессмертного, где он достал себе 
такого доброго коня». Вот Марья Моревна улучила добрую минуту и стала Кощея 
выспрашивать. Кощей сказал: «За тридевять земель, в тридесятом царстве, за 
огненной рекою живет баба-яга; у ней есть такая кобылица, на которой она каждый 
день вокруг света облетает. Много у ней и других славных кобылиц; я у ней три 
дня пастухом был, ни одной кобылицы не упустил, и за то баба-яга дала мне 
одного жеребеночка». — «Как же ты через огненную реку переправился?» — «А у 
меня есть такой платок — как махну в правую сторону три раза, сделается 
высокий-высокий мост, и огонь его не достанет!» Марья Моревна выслушала, 
пересказала все Ивану-царевичу и платок унесла да ему отдала.
Иван-царевич переправился через огненную реку и пошел к бабе-яге. Долго шел он 
не пивши, не евши. Попалась ему навстречу заморская птица с малыми детками. 
Иван-царевич говорит: «Съем-ка я одного цыпленочка». — «Не ешь, Иван-царевич! — 
просит заморская птица. — В некоторое время я пригожусь тебе». Пошел он дальше; 
видит в лесу улей пчел. «Возьму-ка я, — говорит, — сколько-нибудь медку». 
Пчелиная матка отзывается: «Не тронь моего меду, Иван-царевич! В некоторое 
время я тебе пригожусь». Он не тронул и пошел дальше; попадает ему навстречу 
львица со львенком. «Съем я хоть этого львенка; есть так хочется, ажно тошно 
стало!» — «Не тронь, Иван-царевич, — просит львица. — В некоторое время я тебе 
пригожусь». — «Хорошо, пусть будет по-твоему!»
Побрел голодный, шел-шел — стоит дом бабы-яги, кругом дома двенадцать шестов, 
на одиннадцати шестах по человечьей голове, только один незанятый. «Здравствуй, 
бабушка!» — «Здравствуй, Иван-царевич! Почто пришел — по своей доброй воле аль 
по нужде?» — «Пришел заслужить у тебя богатырского коня». — «Изволь, царевич! У 
меня ведь не год служить, а всего-то три дня; если упасешь моих кобылиц — дам 
тебе богатырского коня, а если нет, то не гневайся — торчать твоей голове на 
последнем шесте». Иван-царевич согласился; баба-яга его накормила-напоила и 
велела за дело приниматься. Только что выгнал он кобылиц в поле, кобылицы 
задрали хвосты и все врозь по лугам разбежались; не успел царевич глазами 
вскинуть, как они совсем пропали. Тут он заплакал-запечалился, сел на камень и 
заснул. Солнышко уже на закате, прилетела заморская птица и будит его: «Вставай,
 Иван-царевич! Кобылицы теперь дома». Царевич встал, воротился домой; а 
баба-яга и шумит и кричит на своих кобылиц: «Зачем вы домой воротились?» — «Как 
же нам было не воротиться? Налетели птицы со всего света, чуть нам глаз не 
выклевали». — «Ну, вы завтра по лугам не бегайте, а рассыпьтесь по дремучим 
лесам».
Переспал ночь Иван-царевич; наутро баба-яга ему говорит; «Смотри, царевич, если 
не упасешь кобылиц, если хоть одну потеряешь — быть твоей буйной головушке на 
шесте!» Погнал он кобылиц в поле; они тотчас задрали хвосты и разбежались по 
дремучим лесам. Опять сел царевич на камень, плакал, плакал, да и уснул. 
Солнышко село за лес; прибежала львица: «Вставай, Иван-царевич! Кобылицы все 
собраны». Иван-царевич встал и пошел домой; баба-яга пуще прежнего и шумит и 
кричит на своих кобылиц: «Зачем домой воротились?» — «Как же нам было не 
воротиться? Набежали лютые звери со всего света, чуть нас совсем не разорвали». 
— «Ну, вы завтра забегите в сине море».
Опять переспал ночь Иван-царевич, наутро посылает его баба-яга кобылиц пасти: 
«Если не упасешь — быть твоей буйной головушке на шесте». Он погнал кобылиц в 
поле; они тотчас задрали хвосты, скрылись с глаз и забежали в сине море; стоят 
в воде по шею. Иван-царевич сел на камень, заплакал и уснул. Солнышко за лес 
село, прилетела пчелка и говорит: «Вставай, царевич! Кобылицы все собраны; да 
как воротишься домой, бабе-яге на глаза не показывайся, пойди в конюшню и 
спрячься за яслями. Там есть паршивый жеребенок — в навозе валяется, ты украдь 
его и в глухую полночь уходи из дому».
Иван-царевич встал, пробрался в конюшню и улегся за яслями; баба-яга и шумит и 
кричит на своих кобылиц: «Зачем воротились?» — «Как же нам было не воротиться? 
Налетело пчел видимо-невидимо со всего света и давай нас со всех сторон жалить 
до крови!»
Баба-яга заснула, а в самую полночь Иван-царевич украл у нее паршивого 
жеребенка, оседлал его, сел и поскакал к огненной реке. Доехал до той реки, 
махнул три раза платком в правую сторону — и вдруг, откуда ни взялся, повис 
через реку высокий, славный мост. Царевич переехал по? мосту и махнул платком 
на левую сторону только два раза — остался через реку мост тоненький-тоненький!