с собой». — «Пойдем; я товарищам рад». Стало их четверо.
Пошли они путем-дорогою, долго ли, коротко ли — зашли в темный, дремучий лес; в 
том лесу стоит малая избушка на курячьей ножке и все повертывается. Говорит 
Ивашко: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, а к нам передом». Избушка 
поворотилась к ним передом, двери сами растворилися, окна открылися; богатыри в 
избушку — нет никого, а на дворе и гусей, и уток, и индеек — всего вдоволь! «Ну,
 братцы, — говорит Ивашко-Медведко — всем нам сидеть дома не годится; давайте 
кинем жеребей: кому дома оставаться, а кому на охоту идти». Кинули жеребей: пал 
он на Усыню-богатыря.

Названые братья его на охоту ушли, а он настряпал-наварил, чего только душа 
захотела, вымыл голову, сел под окошечко и начал гребешком кудри расчесывать. 
Вдруг закутилося-замутилося, в глаза зелень выступила — становится земля пупом, 
из-под земли камень выходит, из-под камня баба-яга костяная нога, ж... жиленая, 
на железной ступе едет, железным толкачом погоняет, сзади собачка побрехивает. 
«Тут мне попить-поесть у Усыни-богатыря!» — «Милости прошу, баба-яга костяная 
нога!» Посадил ее за стол, подал часточку
[660]
, она съела. Подал другую, она собачке отдала: «Так-то ты меня потчуешь!» 
Схватила толкач, начала бить Усынюшку; била-била, под лавку забила, со спины 
ремень вырезала, поела все дочиста и уехала. Усыня очнулся, повязал голову 
платочком, сидит да ?хает. Приходит Ивашко-Медведко с братьями: «Ну-ка, 
Усынюшка, дай нам пообедать, что ты настряпал». — «Ах, братцы, ничего не варил, 
не жарил: так угорел, что насилу избу прокурил».

На другой день остался дома Горыня-богатырь; наварил-настряпал вымыл голову, 
сел под окошечком и начал гребнем кудри расчесывать. Вдруг 
закутилося-замутилося, в глаза зелень выступила — становится земля пупом, 
из-под земли камень, из-под камня баба-яга костяная нога, на железной ступе 
едет, железным толкачом погоняет, сзади собачка побрехивает. «Тут мне 
попить-погулять у Горынюшки!» — «Милости прошу, баба-яга костяная нога!» Она 
села, Горыня подал ей часточку — баба-яга съела; подал другую — собачке отдала: 
«Так-то ты меня потчуешь!» Схватила железный толкач, била его, била, под лавку 
забила, со спины ремень вырезала, поела все до последней крошки и уехала. 
Горыня опомнился, повязал голову и, ходя, охает. Воротился Ивашко-Медведко с 
братьями: «Ну-ка, Горынюшка, что ты нам на обед сготовил?» — «Ах, братцы, 
ничего не варил: печь угарная, дрова сырые, насилу прокурил».
На третий день остался дома Дубыня-богатырь; настряпал-наварил, вымыл голову, 
сел под окошечком и начал кудри расчесывать. Вдруг закутилося-замутилося, в 
глаза зелень выступила — становится земля пупом, из-под земли камень, из-под 
камня баба-яга костяная нога, на железной ступе едет, железным толкачом 
погоняет, сзади собачка побрехивает. «Тут мне попить-погулять у Дубынюшки!» — 
«Милости прошу, баба-яга костяная нога!» Баба-яга села, часточку ей подал — она 
съела; другую подал — собачке бросила: «Так-то ты меня потчуешь!» Ухватила 
толкач, била его, била, под лавку забила, со спины ремень вырезала, поела все и 
уехала. Дубыня очнулся, повязал голову и, ходя, охает. Воротился Ивашко: «Ну-ка,
 Дубынюшка, давай нам обедать». — «Ничего не варил, братцы, так угорел, что 
насилу избу прокурил».
На четвертый день дошла очередь до Ивашки; остался он дома, наварил-настряпал, 
вымыл голову, сел под окошечком и начал гребнем кудри расчесывать. Вдруг 
закутилося-замутилося — становится земля пупом, из-под земли камень, из-под 
камня баба-яга костяная нога, на железной ступе едет, железным толкачом 
погоняет; сзади собачка побрехивает. «Тут мне попить-погулять у 
Ивашки-Медведка!» — «Милости прошу, баба-яга костяная нога!» Посадил ее, 
часточку подал — она съела; другую подал — она сучке бросила: «Так-то ты меня 
потчуешь!» Схватила толкач и стала его осаживать; Ивашко осердился, вырвал у 
бабы-яги толкач и давай ее бить изо всей мочи, бил-бил, до полусмерти избил, 
вырезал со спины три ремня, взял засадил в чулан и запер.
Приходят товарищи: «Давай, Ивашко, обедать!» — «Извольте, други, садитесь». Они 
сели, а Ивашко стал подавать: всего много настряпано. Богатыри едят, дивуются 
да промеж себя разговаривают: «Знать, у него не была баба-яга!» После обеда 
Ивашко-Медведко истопил баню, и пошли они париться. Вот Усыня с Дубынею да с 
Горынею моются и всё норовят стать к Ивашке передом. Говорит им Ивашко: «Что вы,
 братцы, от меня свои спины прячете?» Нечего делать богатырям, признались, как 
приходила к ним баба-яга да у всех по ремню вырезала. «Так вот от чего угорели 
вы!» — сказал Ивашко, сбегал в чулан, отнял у бабы-яги те ремни, приложил к 
ихним спинам, и тотчас все зажило. После того взял Ивашко-Медведко бабу-ягу, 
привязал веревкой за ногу и повесил на воротах: «Ну, братцы, заряжайте ружья да 
давайте в цель стрелять: кто перешибет веревку пулею — молодец будет!» Первый 
выстрелил Усыня — промахнулся, второй выстрелил Горыня — мимо дал, третий 
Дубыня — чуть-чуть зацепил, а Ивашко выстрелил — перешиб веревку; баба-яга 
упала наземь, вскочила и побежала к камню, приподняла камень и ушла под землю.
Богатыри бросились вдогонку; тот попробует, другой попробует — не могут поднять 
камня, а Ивашко подбежал, как ударит ногою — камень отвалился, и открылась 
норка. «Кто, братцы, туда полезет?» Никто не хочет. «Ну, — говорит 
Ивашко-Медведко, — видно, мне лезть приходится!» Принес столб, уставил на краю 
пропасти, на столбе повесил колокол и прицепил к нему один конец веревки, а за 
другой конец сам взялся. «Теперь опускайте меня, а как ударю в колокол — назад 
тащите». Богатыри стали спускать его в нору; Ивашко видит, что веревка вся, а 
до дна еще не хватает; вынул из кармана три больших ремня, что вырезал у