Вернулись они к ветвям, едва не убив меня,
   И им не открыл едва я все свои тайны.
   И криком зовут они ушедшего, словно бы
   Вина напились они и им одержимы.
   Не видел мой глаз вовек голубок, подобных им,
   Хоть плачут, но из их глаз слеза не струится.
   И он пропел еще такие стихи:
   "О Неджда зефир, когда подуешь из Неджда ты,
   Твое дуновение тоски мне прибавит лишь.
   Голубка проворковала в утренний светлый час
   В ветвях переплетшихся лавровых и ивовых.
   И плачет в тоске она, как маленькое дитя,
   Являя тоску и страсть, которых не ведал я.
   Они говорят, что милый, если приблизится,
   Наскучит, и отдаленность лечит от страсти нас.
   Лечились по-всякому, и не исцелились мы.
   Но близость жилищ все ж лучше, чем отдаление,
   Хоть близость жилищ не может быть нам полезною,
   Коль тот, кто любим тобой, не знает к тебе любви".
   И потом старец сказал: "О Ибрахим, спой напев, который ты услышал,  и
придерживайся этого способа в своем пении, и научи ему твоих невольниц".
- "Повтори напев", - сказал я. Но старец молвил:  "Ты  не  нуждаешься  в
повторении, ты уже схватил его и покончил с ним".
   И потом он исчез передо мной, и я удивился и, взяв меч, вытащил его и
побежал к дверям гарема, но увидел, что они заперты.  И  я  спросил  не-
вольниц: "Что вы слышали?" И они сказали: "Мы слышали самое лучшее и са-
мое прекрасное пение".
   И тогда я вышел в недоумении к воротам дома и, увидев, что они запер-
ты, спросил привратников про старца, и они сказали: "Какой старец?  Кля-
немся Аллахом, к тебе не входил сегодня никто".
   И я вернулся, обдумывая это дело, и вдруг кто-то  невидимо  заговорил
из угла комнаты и сказал: "Не беда, о Абу-Исхак, я - Абу-Мурра [571], и  я
был сегодня твоим собутыльником. Не пугайся же!"
   И я поехал к ар-Рашиду и рассказал ему эту историю, и  ар-Рашид  ска-
зал: "Повтори напевы, которым ты научился от него". И  я  взял  лютню  и
стал играть, и вдруг оказывается, напевы крепко  утвердились  у  меня  в
груди.
   И ар-Рашид пришел от них в восторг и стал пить под них, хотя и не ув-
лекался вином, и говорил: "О, если бы он дал один день  насладиться  со-
бою, как дал насладиться тебе".
   И затем он приказал выдать мне награду, и я взял ее и уехал".

   Рассказ об Джамиле и сыне его дяди

   Рассказывают также, что Масрур-евнух говорил: "Однажды ночью  повели-
тель правоверных Харун ар-Рашид сильно мучился бессонницей. И он спросил
меня: "О Масрур, кто у ворот из поэтов?" И я вышел  в  проход  и  увидал
Джамиля ибн Мамара-альУзри [572] и сказал ему: "Отвечай повелителю  право-
верных!" И Джамиль молвил: "Слушаю и повинуюсь!" И я вошел, и  он  вошел
со мною и оказался меж рук Харуна ар-Рашида, и  приветствовал  его,  как
приветствуют халифов.
   И ар-Рашид вернул ему приветствие и велел ему сесть, и потом  сказал:
"О Джамиль, есть ли у тебя какой-нибудь удивительный рассказ?" - "Да,  о
повелитель правоверных, - ответил Джамиль. - Что тебе  более  любо:  то,
что я видел и лицезрел, или то, что я слышал и чему внимал?" - "Расскажи
мне о том, что ты видел и лицезрел", - сказал халиф. И  Джамиль  молвил:
"Хорошо, о повелитель правоверных! Обратись ко мне всем своим  существом
и прислушайся ко мне ушами".
   И ар-Рашид взял подушку из вышитой  золотом  красной  парчи,  набитую
перьями страусов, и положил ее себе под бедра, а затем он оперся на  нее
локтями и сказал: "Ну, подавай свой рассказ, Джамиль!"
   "Знай, о повелитель правоверных, - сказал Джамиль, - что  я  пленился
одной девушкой и любил ее и часто ее посещал..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьсот восемьдесят девятая ночь

   Когда же настала шестьсот  восемьдесят  девятая  ночь,  она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый  царь,  что  повелитель  правоверных  Харун
ар-Рашид облокотился на парчовую подушку и сказал:
   "Ну, подавай свой рассказ, Джамиль!" И Джамиль начал: "Знай, о  пове-
литель правоверных, что я пленился одной девушкой и любил ее и часто  ее
посещал, так как она была предметом моих желаний, тем, что я  просил  от
жизни. А потом ее родные уехали с вею из-за скудности пастбищ, и я  про-
вел некоторое время, не видя ее, но затем тоска взволновала меня и потя-
нула к этой девушке, и душа моя заговорила о том,  чтобы  к  вей  отпра-
виться. И когда наступила некая ночь из ночей, тоска по  девушке  начала
трясти меня, и я поднялся и, затянув седло на верблюдице,  повязал  тюр-
бан, надел свое рубище, опоясался мечом и подвязал копье. А затем сел на
в