с призванием лоцмана, и предпочитать любую смерть позору ухода с поста, если 
есть хоть малейшая возможность пригодиться на посту. И эта наука прививается 
так прочно, что даже на молодых, малоопытных лоцманов уже можно надеяться, зная,
 что они не оставят штурвал и умрут возле него, если потребуется. На мемфисском 
кладбище похоронен молодой парнишка, погибший у штурвала много лет тому назад 
на Уайт-Ривер, спасая жизнь другим людям. Он сказал капитану, что если успеет, 
несмотря на пожар, довести судно до песчаной мели намного подальше, то всех 
можно будет снасти; пристать же к крутому берегу реки — значило наверняка 
погубить много жизней. Он успел посадить судию на мель, но к этому времени 
пламя окружило его, и, пытаясь выбраться, он получил смертельные ожоги. Его 
уговаривали бежать раньше, по он ответил, как подобает ответить лоцману:

— Я не уйду. Если я уйду — никому не спастись; останусь — все спасутся, кроме 
меня. Я остаюсь.

На борту было около двухсот человек, и никто, кроме лоцмана, не погиб. На 
мемфисском кладбище этому юноше был поставлен памятник. Когда мы, плывя вниз по 
реке, остановились в Мемфисе, я пошел было разыскивать его, но у нас было так 
мало времени, что я должен был вернуться, так и не выполнив своего намерения.

Из разговоров на катере я еще узнал, что Дик Кеннет умер, — его пароход 
взорвался близ Мемфиса, и Дик был убит; что еще несколько человек, которых я 
знавал, пали на войне, двух или трех подстрелили у штурвала; что еще один очень 
близкий мой приятель, с которым я много раз ходил рулевым, вышел из своего дома 
в Новом Орлеане как-то ночью, несколько лет тому назад, чтобы получить какие-то 
деньги в отдаленной части города, и больше его не видели, — предполагали, что 
он убит и брошен в реку; что Бен Торнберг давно умер; что умер и его дикий 
«щенок», с которым я так часто ссорился всю дневную вахту. Это был горячий, 
отчаянный мальчишка, вечно попадавший в беду, вечно занятый проделками. 
Пассажир из Арканзаса привез как-то огромного медведя на корабль и привязал его 
на цепь к спасательной шлюпке, на нижней палубе. «Щенок» Торнберга не мог 
успокоиться, пока не пробрался туда и не отвязал медведя, чтобы «посмотреть, 
что он сделает». Его любопытство было немедленно удовлетворено. Медведь гонялся 
за ним по палубе, не переставая, милю за милей, а двести человек, в качестве 
безбилетной публики, гоготали, жадно глядя через перила; наконец медведь 
отхватил фалду от куртки парнишки и ушел в подпалубное помещение дожевывать ее. 
Вахтенный молниеносно удрал и оставил медведя в одиночестве. Скоро тот заскучал 
и вышел поразвлечься. Он обследовал весь пароход, посетил каждый его уголок, — 
впереди него авангардный отряд убегавших людей, а позади него — безгласная 
пустота. Когда наконец хозяин изловил его, то на всем пароходе только они двое 
и были видны: все остальные попрятались, и пароход казался совершенной пустыней.


Мне рассказали, что один из моих друзей умер у штурвала от разрыва сердца в 
1869 году. Капитан в это время был наверху. Он увидел, что пароход несется к 
берегу, и окликнул лоцмана. Не получив ответа, капитан бросился к нему — и 
нашел его мертвым на полу.

Мистер Биксби пережил взрыв на Мадридской излучине; он не был ранен, по второй 
лоцман погиб.

Джордж Ритчи пережил взрыв у Мемфиса — он был отброшен от штурвала в воду и 
оглушен. Вода была страшно холодная; он держался за кипу хлопка, — главным 
образом зубами, — и плыл по течению, пока не обессилел; его вытащили матросы, 
находившиеся на обломке корабля. Они вспороли кипу и запаковали его в хлопок, 
разогрели замиравшую в нем жизнь и благополучно доставили его в Мемфис. Сейчас 
он служит лоцманом у Биксби на «Батон-Руже».

В жизнь одного из пароходных кассиров, ныне покойного, вплелось романическое 
приключение — правда, немного смешное, но все же романическое. Когда я с ним 
встречался, это был беспечный молодой гуляка, хвастун, добряк, беззаботио 
щедрый и довольно явственно обещавший растратить все свои способности и ничего 
не достигнуть. В одном из западных городков жил богатый бездетный старик 
иностранец с женой; в их семье жила хорошенькая девица — не то друг, не то 
служанка. Молодой кассир, о котором я говорю, — звали его не Джордж Джонсон, но 
пусть в этом рассказе он зовется Джордж Джонсон, — познакомился с этой девушкой,
 и они согрешили; старик иностранец узнал об этом и стал их упрекать. Им стало 
стыдно, и они солгали, сказав, что уже женаты, что они тайком поженились. Тогда 
старик иностранец забыл обиду, простил и благословил их. После этого они могли 
грешить не скрываясь. Затем жена иностранца умерла; вскоре и он последовал за 
ней. Друзья дома собрались отдать последний долг; среди друзей были и юные 
грешники. Завещание было вскрыто и торжественно оглашено. В нем все огромное 
состояние старика до последнего гроша переходило к миссис Джонсон.

А такой личности вообще не было. Тогда юные грешники скрылись и сделали весьма 
большую глупость: сочетались браком у какого-то подозрительного мирового судьи 
и уговорили его датировать брак задним числом. Ничего хорошего из этого не 
вышло. Дальние родственники слетелись, раскрыли обман необычайно быстро и легко 
и завладели всем богатством, а Джонсоны остались очень законно и по воем 
правилам нерасторжимо связанными узами честного брака, по без единого гроша для