литературных талантов, чем прежде, но в нынешних условиях их произведения 
расходятся очень плохо: авторы пишут для прошлого, а не для настоящего; они 
употребляют устарелые обороты, пишут мертвым языком. Но если талантливый южанин 
пишет на современном английском языке, его книга уже не тащится на костылях, но 
летит на крыльях, и они быстро проносят ее через Америку и Англию вплоть до 
больших германских издательств, перепечатывающих литературу на английском 
языке; доказательство этому — мистер Кэбл и «Дядюшка Римус»: они оба, как 
исключение среди южных писателей, пишут не в южном стиле. А ведь вместо 
трех-четырех широкоизвестных литературных имен на Юге их мог быть 
десяток-другой, и они появятся, когда время сэра Вальтера отойдет.

Любопытный пример доброго или злого воздействия одной книги виден во влиянии 
«Дон-Кихота» и влиянии «Айвенго». Первая смела с лица земли восхищение 
средневековой рыцарской чепухой, а вторая — воскресила это восхищение. Что же 
касается нашего Юга, то тут благотворное влияние Сервантеса — только мертвая 
буква, настолько его подточили губительные сочинения Вальтера Скотта.



Главa XLVII. «ДЯДЮШКА РИМУС» И МИСТЕР КЭБЛ

Мистер Джоэл Чандлер Гаррис («Дядюшка Римус») должен был приехать из Атланты в 
семь часов утра в воскресенье, поэтому мы встали и отправились встречать его. 
Мы смогли сразу узнать его среди приезжих, толпившихся в конторе отеля, — 
настолько он соответствовал описаниям, полученным нами из достоверных 
источников. Говорили, что он невысок, рыжеват и слегка веснушчат. Из всех 
приезжих он был единственным, кто в точности соответствовал этим приметам. 
Говорили, что он очень застенчив. Он действительно застенчив. В этом нечего 
сомневаться. Может быть, внешне это незаметно, но застенчивость в нем очень 
сильна. Странно видеть, как он смущается даже после долгих дней знакомства. Под 
застенчивостью скрывается тонкая и благородная натура, — это знают все, кто 
читал книгу «Дядюшки Римуса»,— и прекрасный талант, что доказывается той же 
книгой. Может показаться, что я слишком свободно говорю о ближнем своем, но, 
обращаясь к читателям, я обращаюсь к ого личным друзьям, а между друзьями это 
позволительно.

Он глубоко разочаровал толпу ребят, которые прибежали к мистеру Кэблу, мечтая 
хоть взглянуть на знаменитого мудреца и оракула всех американских детских. Они 
говорили:

— Да он — белый!

Они были очень огорчены этим. Пришлось в виде утешения принести книгу, чтобы 
они могли услышать «Сказку о черном малыше» из уст самого «Дядюшки Римуса», — 
нлн, вернее, от того, кто предстал вместо «Дядюшки Римуса» пред пх оскорбленным 
взором. Но оказалось, что он никогда не читал публично и был слишком застенчив, 
чтобы решиться на это. Мистер Кэбл и я прочли отрывки из своих книг, чтобы 
показать ему, до чего это просто; но его бессмертную застенчивость не удалось 
поколебать даже этой стратегической уловкой, и нам пришлось самим прочесть 
сказку о братце Кролике.

Мистер Гаррис, вероятно, сумел бы читать на негритянском диалекте лучше всех, 
потому что он лучше всех пишет на нем. Мистер Кэбл — лучший мастер, пишущий на 
американско-французском диалекте, и читает на нем превосходно. Мы испытали 
огромное удовольствие, слушая, как он читал о Жане Поклене и об Иннерарити, а 
также знаменитое его «изображение» того, как «Луизианна нэ пожэлалла 
прэсоэдиниться…» Он прочел также отрывок из романа в рукописи, где очень тонко 
передан и немецкий диалект.

Из разговоров выяснилось, что уже в двух случаях мистер Кэбл попадал в 
комические положения из-за того, что пользовался в своих книгах совершенно 
невероятными французскими именами, которые, однако, оказались принадлежащими 
живым и весьма обидчивым гражданам Нового Орлеана. То ли он выдумал эти имена, 
то ли взял их из очень старых, позабытых времен— не помню; во всяком случае, 
живые носители этих имен объявились и былл немало разобижены тем, что к ним и к 
их личным делам было привлечено столь широкое внимание.

У нас с мистером Уорнером была совершенно такая же история, когда мы писали 
книгу «Позолоченный век». В ней есть персонаж по фамилии Селлерс. Не помню, 
какое у него было имя, но во всяком случае мистеру Уорнеру оно не понравилось, 
и oн захотел его изменить. Он спросил меня, могу ли я себе представить, чтобы 
человека звали Эскол Селлерс. Разумеется, я ответил, что в трезвом виде — не 
могу. Тут он сказал, что когда-то на Западе встретил и созерцал человека с 
таким невозможным именем — Эскол Селлерс — и даже жал ему руку. Он добавил:

— Это было двадцать лет тому назад; вероятно, его имя давно свело его в могилу; 
но даже если он наш, он никогда не увидит нашей книги. Мы конфискуем его имя. 
То имя, которым вы пользуетесь, очень часто встречается и потому опасно: 
наверно, есть тысяча Селлерсов с таким именем, и вся эта орда на нас нападет. 
Но Эскол Селлерс — имя вполне надежное: это скала!