под градом снарядов, и одна большая граната разорвалась подле нее и всю ее 
засыпало пылью, и осколком сорвало у нее с затылка накладку из фальшивых волос. 
Представьте себе, она остановилась, подняла накладку — и потом только побежала 
дальше! Стала привыкать, понимаете ли. Мы все уже хорошо разбирались в 
снарядах; и если их не слишком много сыпалось, мы не всегда и прятались. Мы, 
мужчины, стояли и разговаривали; кто-нибудь скажет: «Вот летит…» — и назовет 
снаряд, — мы по звуку их узнавали, и продолжает разговор, если опасности нет. 
Если граната разорвется где-то близко — мы замолчим и стоим как вкопанные; 
неприятно, конечно, — но двигаться опасно. А пролетит — и мы снова продолжаем 
разговор, если никто не пострадал; иной раз только скажем: «Здорово треснуло» — 
или что-нибудь в этом роде, — и ведем прежний разговор; а не то заметим, что 
снаряд летит над нами высоко в воздухе. Тут уже всякий крикнет: «До свиданья, 
джентльмены!» — и бежать! Сколько раз я видел, как дамы целыми компаниями 
прогуливались но улицам с самым веселым видом, краешком глаза следя за 
снарядами; и я замечал, что они останавливаются, когда не могут решить, что 
будет со снарядом, и ждут, пока это выяснится, а потом идут дальше или же бегут 
прятаться — смотря по тому, что выяснилось. В некоторых городах улицы засорены 
обрывками бумаги и всяким мусором. В нашем этого не было — мусор был железный. 
Случалось, кто-нибудь соберет вокруг своего дома все эти железные обломки и 
неразорвавшиеся бомбы и сложит из них у себя в палисаднике нечто вроде 
памятника; иногда набиралась целая тонна. Не осталось ни одного стекла; стекла 
не могли выдержать такой бомбардировки — все разлетались. Пустые окна в домах — 
вроде глазниц в черепе. Целые стекла в окнах были так же редки, как новости.

Но воскресеньям в церкви шла служба. Сначала туда ходило немного народу, но 
скоро порядком прибавилось. Я видел, как служба вдруг прекращалась на минуту и 
все замирали, — не слышно было человеческого голоса, словно на похоронах, да и 
то больше потому, что над головой стоял страшный гул и треск, — а потом, как 
только снова можно было услышать человеческий голос, служба продолжалась. То 
звуки органа, то звуки бомбардировки, — странное сочетание, особенно вначале. 
Как-то утром, когда мы выходили из церкви, произошел несчастный случай — 
единственный на моей памяти в воскресенье. Я крепко пожал руку приятелю, 
которого давно не встречал, и только что начал: «Загляни к нам в пещеру 
вечерком, после обстрела. Мы достали пинту превосходного ви…» «Виски», хотел я 
сказать, понимаете, но граната не дала мне докончить. Ее осколком оторвало руку 
моему приятелю, и эта рука осталась в моей руке, И знаете, одного, мне кажется, 
дольше всего не забыть, оно заслонит в моей памяти все остальное, и крупное и 
мелкое: не забуду, какая подлая мысль мелькнула у меня в голове. Я подумал: 
«Вот виски и уцелеет». А между тем, поверьте, это отчасти и простительно: виски 
тогда было такой же редкостью, как брильянты, и у нас была только эта малость, 
больше мы за все время осады не пробовали.

Пещеры бывали иногда битком набиты народом, в них было жарко и душно. Иногда в 
пещере собиралось человек двадцать — двадцать пять, нельзя было повернуться, и 
воздух бывал такой спертый, что свеча гасла. В одной из таких пещер как-то 
ночью родился ребенок. Вы только подумайте! Это все равно что родиться в 
сундуке.

У нас в пещере два раза скапливалось по шестнадцати человек, а много раз — но 
двенадцати. Было порядком душно. Восемь нас бывало там всегда: эти восемь 
человек были постоянными жителями пещеры. Голод, нужда, болезни, страх, горе и 
все что хотите так придавило их, что после осады никто из них уже не остался 
прежним. Все, кроме троих, умерли в течение двух-трех лет. Однажды ночью 
граната разорвалась перед пещерой, обвалила ее и засыпала. Ну и намучились мы, 
пока откопали выход. Некоторые чуть не задохлись. После этого мы сделали два 
выхода, — о чем следовало подумать раньше.

Мясо мулов? Нет, мы дошли до этого только в последние дни. Ну конечно оно было 
вкусно: все покажется вкусным, когда умираешь с голоду».

Этот человек вел дневник — вы думаете, в течение всех шести недель? Нет, только 
первые шесть дней. В первый день восемь страниц убористым почерком; во второй — 
пять; в третий — одна, написанная разгонисто; в четвертый — три-четыре строчки; 
в пятый и в шестой день одна-две строчки; на седьмой день дневник был заброшен: 
жуткое существование в Виксберге стало заурядным и вполне будничным.

История Виксберга во время войны гораздо интереснее для рядового читателя, чем 
рассказы о событиях в других приречных городах. Она разнообразна, красочна и 
полна приключений. Виксберг держался дольше всех других крупных приречных 
городов и пережил войну во всех ее проявлениях как на суше, так и на воде: 
осаду, подкопы, штурм, его отражение, бомбардировку, болезни, плен, голод.

В этом городе — самое красивое национальное кладбище. Над большими воротами 
надпись:

Здесь покоятся в мире шестнадцать тысяч шестьсот воинов,

павших за Родину в годы 1861—1865.

Кладбище расположено великолепно, очень высоко, с видом, открывающимся на