Ими пользовались мирные жители, главным образом женщины и дети; они не 
переселились туда совсем, а только прятались там, когда им грозила опасность. 
То были просто подземные ходы, туннели, прорытые в отвесном глинистом склоне 
берега, которые, разветвляясь в виде цифры V, углублялись внутрь холма. Жизнь в 
Виксберге в течение этих шести недель была… но погодите: вот некоторые 
материалы, которые помогут воспроизвести ее.

Население — двадцать семь тысяч солдат и три тысячи обывателей; город 
совершенно отрезан от остального мира: с реки — канонерские лодки, с суши — 
войска и батареи; таким образом, невозможна никакая торговля с внешним миром, 
нельзя ни приехать, ни уехать; ни проводить уезжающего гостя, ни встретить 
прибывающего; ни читать больше за завтраком целых акров газетных сообщений о 
том, что делается на белом свете, — вместо того томительная скука без всяких 
новостей. Теперь не побежишь смотреть, как издали, сверху или снизу, 
приближается дымок парохода и подходит к городу, — пароходов нет, река пустынна,
 ничто не нарушает ее покоя; на железнодорожной станции ни шума, ни толчеи, не 
протискиваются сквозь толпу растерянных пассажиров шумливые носильщики — 
тишина; бочка муки — двести долларов, сахара — тридцать, бушель зерна — десять 
долларов, бекон — пять долларов фунт, ром — сто долларов галлон, и все 
остальное — соответственно; оттого по улицам и но мчатся с шумом и грохотом 
ломовые телеги и экипажи: им нечего делать среди этой горсточки разоренных 
жителей; в три часа утра тишина — такая мертвая тишина, что мерные шаги 
часового слышны на совершенно невероятном расстоянии; а там, где не слышен этот 
единственный шум, тишина, должно быть, абсолютная; и вдруг раздается 
сотрясающий землю грохот артиллерии, небо затягивается паутиной 
перекрещивающихся красных линий — след летящих снарядов, — и дождь стальных 
обломков сыплется на город, сыплется на безлюдные улицы; но через мгновенье 
улицы уже по безлюдны: по ним мечутся едва видные во мраке тони обезумевших 
женщин и детей: из дому, прямо с постели, они бегут в пещерные убежища, а 
суровые солдаты шутливо подгоняют их криком: «Крысы — в норы!» и смеются.

Пушечный гром неистовствует, снаряды визжат и разрываются в воздухе, стальной 
ливень льется час, два, три — бывает, что и шесть часов, — затем прекращается, 
наступает тишина, по улицы все еще пусты; тишина продолжается. Тогда тут и там 
из пещер начинают выглядывать головы — одна, другая, третья — и осторожно 
прислушиваются; тишина не нарушается, за головами следуют тела, и измученные, 
полузадохшиеся люди расправляют затекшие члены, пьют большими глотками 
благодатный свежий воздух, и перебрасываются словцом с обитателями соседней 
пещеры; еслп спокойствие наступает надолго, они иногда отправляются домой или 
прогуливаются по городу — и сейчас же бегут обратно в свои норы, как только 
военная буря разражается снова.

Таких пещерных жителей было всего три тысячи — то есть не больше, чем в 
какой-нибудь одной деревне, — мудрено ли, что через неделю-другую они всо 
перезнакомились и подружились между собой, особенно потому, что радостп и 
печали у них были общие.

Таковы материалы, предоставленные историей. По ним почти всякий может 
представить себе жизнь в Виксберге в то время. Но может ли человек, не 
переживший осады, рассказать о ней другому, также не испытавшему ее, лучше, чем 
какой-нибудь виксберясец, который действительно ее пережил? Это кажется 
невероятным, а между тем это в самом деле так. Человек, совершающий первое 
путешествие на корабле, получает столько поразительных впечатлений, лезущих из 
каждого угла, и эти впечатления настолько идут вразрез со всем когда-либо им 
испытанным, что они неизгладимо остаются в его воображении и памяти. Он может 
об этом рассказывать устно или на бумаге и заставить сухопутного жителя 
пережить вместе с ним это необыкновенное, волнующее путешествие, заставить его 
увидеть, почувствовать все. Но что, если рассказчик помедлит с рассказом? Если 
он совершит подряд десять плаваний — что тогда? Тогда все пережитое потускнеет, 
потеряет необычайность, неожиданность; оно станет заурядным. Ему нечего будет 
сказать такого, от чего сердце сухопутного жителя забилось бы быстрее.

Много лет тому назад я толковал с двумя обитателями Виксберга — мужем и женой. 
Я не мешал им рассказывать все по-своему, — и они рассказывали без всякого 
чувства, почти равнодушно.

Если бы то удивительное, что они пережили, продолжалось одну неделю, они, 
вероятно всегда описывали бы свои переживания взволнованно и красноречиво; но 
это длилось не одну, а шесть недель — и утратило всю новизну: они привыкли к 
бомбардировке, гнавшей их из дому под землю; все стало заурядным. А потому и 
воспоминания их уже не могли быть захватывающе интересными. Вот что мне 
рассказал муж:

«Все время было точно воскресенье. Семь воскресений в неделю — для нас по 
крайней мере. У нас не было никакого дела, и время тянулось невыносимо. Семь 
воскресений — и ни одно не проходило без того, чтобы ночью или днем несколько 
часов подряд не гремели ужасные пушечные залпы, стоял грохот, летели осколки. 
Вначале мы мчались в убежища гораздо быстрее, чем потом. В первый раз я забыл 
взять детей, и обоих захватила Мария. Добравшись благополучно до пещеры, она 
упала в обморок. Л две или три недели спустя она как-то утром бежала в пещеру