тиран. Очень скоро я привык идти на вахту со страхом в душе. Как бы весело я ни 
проводил время внизу со сменной вахтой, в каком бы хорошем настроении я ни шел 
наверх — свинцовая тяжесть ложилась мне на сердце, как только я подходил к 
лоцманской рубке.

До сих пор помню, как я в первый раз предстал перед этим человеком. Пароход 
отошел от пристани Сент-Луиса и «разворачивался»; я поднялся в рубку в 
прекраснейшем настроении, очень гордясь тем, что полуофициально принадлежу к 
семье властителей столь быстроходного и знаменитого парохода. Браун стоял у 
штурвала. Я остановился посередине рубки, готовясь отвесить поклон, но Браун и 
не оглянулся. Мне показалось, что он бросил на меня беглый взгляд уголком глаза,
 по так как этот взгляд не повторился, я решил, что ошибся. В этот момент он 
пробирался мимо опасных мест у лесных складов, поэтому мешать ему не 
полагалось; я тихонько подошел к высокой скамье и сел.

Молчание длилось минут десять; потом мой новый начальник обернулся ко мне и с 
нарочито подчеркнутым вниманием оглядывал меня с ног до головы не меньше 
четверти часа, — так мне по крайней мере показалось. После этого он снова 
отвернулся, и я несколько секунд не видел его лица; затем, снова обернувшись «о 
мне, он приветствовал меня вопросом:

— Ты — щенок Гораса Биксби?

— Да, сэр.

Последовала еще одна пауза и еще один осмотр. Потом он спросил:

— Как зовут?

Я сказал. Он повторил мое имя. Но это, очевидно, было единственное, что ему 
когда-либо довелось забыть, потому что, хотя я с ним проработал несколько 
месяцев, он никогда не окликал меня иначе, как: «Эй, ты!» — после чего 
следовало приказание,

— Где родился?

— Во Флориде, в штате Миссури.

Молчание. Потом:

— И сидел бы там!

Посредством десятка достаточно прямых вопросов он вытянул из меня всю мою 
семейную историю.

На первом повороте стали делать промеры. Это прервало допрос. Когда лотовых 
отослали, он продолжал:

— Давно ли ты на реке?

Я сказал. После паузы:

— Где достал эти башмаки?

Я сообщил ему и это.

— Подыми ногу.

Я повиновался. Он отступил на несколько шагов, тщательно, с презрением осмотрел 
мой башмак, задумчиво почесывая затылок и для облегчения этой операции надвинув 
свою высокую, смахивающую на сахарную голову шляпу на самый лоб, потом 
проворчал: «Да-а, провалиться мне на этом месте!»— и вернулся к штурвалу.

Почему ему по этому случаю надо было провалиться, доныне остается для меня 
тайной. Прошло, вероятно, с четверть часа в нудном, тоскливом молчании, прежде 
чем это длинное лошадиное лицо вновь повернулось ко мне, — но какая перемена! 
Оно было огненно-красное, и каждый мускул его дергался. Он взвизгнул:

— Эй, ты! Ты, что же, целый день тут собираешься торчать?

От неожиданности я вылетел на середину рубки, словно подброшенный электрическим 
током. А когда вновь обрел дар речи, сказал извиняющимся голосом:

— Мне не было дано никаких распоряжений, сор!

— Никаких распоряжений?! Ах, скажите, какая важная птица! Нам нужны, 
оказывается, распоряжения! Наш папаша был джентльмен, имел рабов, мы в школе 
учились! Да-с, мы тоже джентльмены, нам нужны распоряжения! Распоряжения, да? 
Тебе распоряжения нужны? Лопни моя шкура, я тебя научу задаваться и важничать 
тут со своими «распоряжениями»! Убирайся от штурвала!