ответа. Много раз Сэнди слыхала слова, которые я бормотал по ночам во сне. И со 
свойственным ей великодушием решив, что я твержу имя женщины, которая когда-то 
была мне дорога, назвала этим именем наше первое дитя. Я был тронут до слез и 
все же чуть не грохнулся на землю, когда она, с улыбкой глядя мне в глаза в 
ожидании заслуженной награды, поднесла мне такой сюрприз:

– Имя той, кто была тебе дорога, сохранится и станет свято для нас и будет 
звучать музыкой в наших ушах. Теперь поцелуй меня, так как ты знаешь, какое имя 
дала я нашей дочке.

Но я не отгадал. Я никак не мог догадаться, но признаться в этом было бы 
жестоко: мне не хотелось испортить ее милую игру; поэтому я не выдал себя и 
сказал:

– Да, любимая, я знаю, и как это мило с твоей стороны! Но я хочу, чтобы твоя 
губы, – они ведь и мои, правда? – первые произнесли его. Вот тогда оно 
прозвучит для меня музыкой.

Польщенная, она пробормотала:

– Алло-Центральная!

Я не рассмеялся, – я благодарен богу, что я не рассмеялся, – но это стоило мне 
таких страшных усилий, что в течение нескольких недель у меня все кости звенели 
на ходу. Так она никогда и не поняла своей ошибки. Услыхав однажды те же слова 
в разговоре по телефону, она удивилась и рассердилась, но я сказал ей, что 
телефонистки действуют по моему приказу: милое имя моей утраченной подруги и ее 
маленькой тезки будет отныне служить любезным телефонным приветствием. Это не 
было правдой, но это было то, что нужно.

Две с половиной недели дежурили мы возле колыбельки и, оторванные от всего мира,
 не знали, что творится на свете. Наконец пришла награда: девочку мы спасли. 
Были ли мы благодарны? Это не то слово. Вообще не существует слова, способного 
выразить, что мы чувствовали. Это вы знаете сами, если вам приходилось 
сопровождать ваше дитя в его странствии по Долине Теней и потом видеть, как оно 
возвращается к жизни и улыбается все озаряющей улыбкой.

Мы снова вернулись в мир! И, взглянув друг другу в глаза, внезапно были 
поражены одною и тою же мыслью: прошло более двух недель, а корабль еще не 
вернулся.

Я созвал свою свиту. По лицам слуг я сразу заметил, что они давно уже 
беспокоятся. Взяв с собой несколько человек, я проскакал пять миль и взобрался, 
на вершину горы, с которой видна была морская даль. Где же мой торговый флот, 
еще недавно оживлявший и украшавший это море своими белыми крылами? Ни одного 
корабля! Ни паруса, ни дымка – от края до края мертвая пустыня вместо кипучей и 
шумной жизни.

Я сразу вернулся, никому не сказав ни слова. Но Сэнди я рассказал все. Мы не 
могли придумать никакого объяснения этой страшной перемене. Вторжение? 
Землетрясение? Чума? Вся нация перестала существовать? Но догадки были 
бесполезны. Я должен ехать, и сейчас же. Я взял взаймы у короля его «флот» – 
единственное крохотное суденышко величиной с паровой катер – и собрался в 
дорогу.

Разлука, о, как она была тяжела! Когда я, прощаясь, целовал дочку, она впервые 
после болезни заговорила, и мы чуть с ума не сошли от радости. Детский лепет, 
коверкающий слова, – какая музыка может сравниться с ним! И как грустишь, когда 
эта музыка смолкает, сменяется правильным произношением, зная, что больше она 
уже никогда не коснется твоего осиротелого слуха. И как отрадно было увезти с 
собой столь сладостное воспоминание!

На другое утро я был уже у английских берегов. В Дувре в гавани стояли корабли, 
но со спущенными парусами и без всяких признаков жизни. Было воскресенье, но в 
Кентербери на улицах – никого. И удивительней всего, что нигде не видно было ни 
одного священника, не зазвонил ни один колокол. Тоскливая тишина смерти царила 
всюду. Я ничего не мог понять. Наконец в конце города мне попалась похоронная 
процессия; гроб провожали только родственники и друзья покойного, священника с 
ними не было, – похороны без колокольного звона, без чтения священного писания, 
без свечей. Рядом была церковь, но, плача, они прошли мимо и не вошли в нее. Я 
взглянул на колокольню и увидел, что колокол завешен черным, а язык его 
подвязан. И я обо всем догадался! Теперь я понял, какое бедствие постигло 
Англию. Вторжение? Вторжение – вздор по сравнению с этой бедой. Имя ей – 
Отлучение[38 - Отлучение от церкви (или интердикт) – наказание, налагавшееся в 
средние века римскими папами и католическими епископами на отдельных лиц, 
области и даже государства; интердикт являлся орудием борьбы пап со светской 
властью.]. Я никого ни о чем не спрашивал: мне и так все было ясно. Церковь 
нанесла удар!

Теперь остается только изменить свою внешность и проехать незамеченным. Мой