духи воздуха соткали облачное покрывало, сквозь которое противник мой будет 
видим всем, кроме меня. Тысяча рыцарей не могла бы справиться с сэром 
Саграмором, так вооруженным и находящимся под таким покровительством, никакие 
доселе известные чары не могли бы одолеть его. Все это были факты. В них нечего 
было сомневаться, никаких оснований для сомнения не существовало. Оставалось 
выяснить: существуют ли иные чары, неведомые Мерлину, которые способны сделать 
покрывало сэра Саграмора прозрачным для меня и его заколдованные доспехи 
уязвимыми для моего оружия? Этот вопрос мог решить только сам поединок. И весь 
мир ждал поединка.

Итак, мир полагал, что на карту здесь поставлено многое, и мир был прав. И 
все-таки на карту было поставлено больше, чем он полагал. Дело шло о дальнейшем 
существовании странствующего рыцарства. Я действительно был чемпионом, но не 
чемпионом вульгарного чернокнижия, – я был чемпионом сурового, 
несентиментального, здравого смысла и разума. Я шел на бой с твердым намерением 
– либо уничтожить странствующее рыцарство, либо пасть его жертвой.

Пространство для зрителей было отведено огромное, однако шестнадцатого числа в 
девять часов утра не было уже ни одного свободного места. Грандиозные трибуны 
были украшены флагами, знаменами, роскошными драпировками и набиты вассальными 
королями, их придворными и британской аристократией; на первых местах 
красовались король с королевой, а вокруг них сверкало всеми цветами радуги море 
бархата и шелка, блеск которого можно было бы сравнить только с битвой между 
закатом в верховьях Миссисипи и северным сиянием. Целый лагерь разноцветных 
шатров, украшенных флагами, с часовым перед каждой дверью, державшим в руках 
сверкающий щит, тоже представлял великолепное зрелище. Здесь были все рыцари, 
обладавшие хоть каким-нибудь честолюбием, хоть какой-нибудь гордостью за свое 
сословие, ибо мое отношение к рыцарству как сословию не составляло тайны ни для 
кого, и защитники рыцарства не хотели упустить удобного случая. Если бы я 
победил сэра Саграмора, другие рыцари имели право один за другим вызывать меня 
на бой до тех пор, пока я был согласен сражаться.

На моем конце поля находилось всего два шатра – один для меня, другой – для 
моих слуг. В назначенный час король подал знак, и герольды возгласили имена 
бойцов и причины ссоры. Наступила тишина, затем раздался звук рога, возвещающий 
о начале турнира. Толпа затаила дыхание; на всех лицах было жадное любопытство.

Из своего шатра выехал великий сэр Саграмор, огромный, величественный и 
неподвижный, как железная башня; огромная пика его торчала также недвижно и 
прямо, сжатая могучей рукой; морда и грудь его огромного коня были закованы в 
сталь, а туловище покрыто пышной попоной, которая свисала почти до земли. О, 
величественное зрелище! Его приветствовали криками восхищения.

Затем выехал и я. Но криками меня не приветствовали. Сначала наступило молчание,
 красноречивое и полное изумления, потом грянул взрыв хохота и прокатился по 
всему этому человеческому морю, но тотчас же был оборван предостерегающим 
звуком рога. На мне был простой и удобный гимнастический костюм – телесного 
цвета трико и короткие пышные пуфы из синего шелка; на голове моей не было 
никакого головного убора. Конь у меня был невелик, но быстрый, гибкий, с 
мышцами, как пружины, и стремительный, как борзая. Это был красавец с 
шелковистой шерстью и ничем не обремененный, кроме седла и уздечки.

Железная башня на разукрашенном огромном коне понемногу приближалась ко мне, 
выделывая тяжеловесные пируэты, и я двигался ей навстречу. Мы остановились; 
башня поклонилась мне, я ответил поклоном; потом мы поехали рядом к ложе, где 
восседали король и королева, чтобы преклониться перед ними. Королева 
воскликнула:

– Как, сэр Хозяин, вы собираетесь сражаться голый – без пики, без шпаги, без…

Но король оборвал ее и вежливо дал ей понять, что это ее не касается. Опять 
затрубили в рог; мы разъехались, заняли места в разных концах ратного поля и 
приготовились. Тут выступил старый Мерлин и накинул на сэра Саграмора тонкое, 
как паутина, покрывало, и сэр Саграмор стал похож на тень отца Гамлета. Король 
подал знак, рог завыл, и сэр Саграмор, держа свою огромную пику наперевес, уже 
несся прямо на меня с развевающимся сзади покрывалом. Я свистнул и, как стрела, 
помчался к нему навстречу, насторожившись и делая вид, будто я не вижу его и 
знаю о его приближении только по звуку. Хор поощрительных возгласов подбодрял 
моего противника, но и мне чей-то дружеский голос крикнул:

– Держись, тощий Джим!

Могу биться об заклад, что это кричал Кларенс; да и манера выражаться была его. 
Когда наконечник грозной пики был в каких-нибудь полутора ярдах от моей груди, 
я отскочил на своем коне в сторону, и огромный рыцарь пролетел мимо, пронзив 
пикой пустоту. Меня наградили бурными аплодисментами. Мы разъехались и снова 
понеслись друг другу навстречу. Снова промах рыцаря и гром аплодисментов в мою 
честь. Потом в третий раз то же самое. Мне так хлопали, что сэр Саграмор 
потерял терпение и, изменив тактику, стал гоняться за мной. Этим он не достиг 
ничего: мы словно играли в пятнашки, причем все преимущества были на моей