– Что вас всех повесят сегодня в три часа дня. Ого, как тебя зашатало! Обопрись 
на меня!

Мне действительно нужно было на что-нибудь опереться. Мои рыцари не поспеют. 
Они опоздают по крайней мере на три часа. Ничто на свете не спасет короля 
Англии! Ничто на свете не спасет меня, что еще важнее, – важнее не только для 
меня, важнее для народа – единственного народа, готового вот-вот воспринять 
цивилизацию. Мне стало дурно. Я молчал, мне больше нечего было сказать. Я понял,
 что имел в виду полицейский: если пропавший раб будет найден, отсрочка казни 
будет отменена, и казнь совершится сегодня. Ну вот – пропавший раб найден.



38. Сэр Ланселот и рыцари приходят на помощь

Около четырех часов пополудни. Действие происходит возле стен Лондона. 
Прохладный, сладостный, восхитительный день, полный солнечного сияния; в такой 
день хочется жить, а не умирать. Кругом огромная, бесконечная толпа; но у нас, 
у пятнадцати висельников, в этой толпе нет ни одного друга. Как хотите, а мне 
было больно при этой мысли. Все эти люди – наши враги, и мы, сидящие на высоком 
помосте, – мишень для их насмешек и злобных выходок. Мы – праздничное 
развлечение, спектакль. Для дворян соорудили нечто вроде лож, и они уже 
толпились там вместе со своими дамами. Мы многих из них узнали.

Король доставил толпе неожиданное развлечение. Когда с нас сняли оковы, он 
вскочил, в своих фантастических отрепьях, с неузнаваемым от синяков лицом, и 
провозгласил, что он Артур, король Британии, и угрожал всем присутствующим 
ужасными наказаниями за измену, если хоть волос падет с его священной головы. 
Как он был изумлен, когда в ответ ему грянул хохот! Оскорбленный в своем 
достоинстве, он сразу замолк, хотя толпа просила его продолжать, дразнила его 
мяуканьем, свистом и криками:

– Пусть говорит! Король! Король! Твои смиренные подданные алчут и жаждут мудрых 
речей твоего ободранного величества.

Но они ничего не добились. Величавый, он неподвижно сидел под градом насмешек и 
оскорблений. По-своему он был действительно велик. Рассеянно я снял с лица 
белую повязку и перевязал свою правую руку. Увидев это, толпа принялась за 
меня:

– А этот моряк, конечно, его министр, – посмотрите, какая у него перевязь через 
плечо.

Я не мешал им издеваться, пока им самим не надоело, а затем сказал:

– Да, я его министр, я – Хозяин; и завтра вы услышите об этом из Камелота, где…

Я не мог продолжать – так они хохотали. Но внезапно все стихло: появились 
шерифы Лондона в официальных одеяниях со своими помощниками, – это означало, 
что казнь сейчас начнется. В тишине было объявлено, в чем заключалось наше 
преступление, прочитан смертный приговор, затем все обнажили головы, и 
священник пробормотал молитву.

Потом одному из рабов завязали глаза; палач накинул ему веревку на шею. Между 
нами и толпой лежала дорога, хорошая пустынная дорога, охраняемая полицией, – 
как приятно было бы увидеть на ней пятьсот моих всадников! Но нет, это 
несбыточно. Взор мой скользил по дороге вдаль – нигде никого.

Миг – и раб уже болтался на веревке, – болтался и барахтался, так как руки его 
и ноги не были связаны.

Снова палач набросил петлю, и второй раб закачался на веревке.

Через минуту в воздухе барахтался уже третий раб. Это было ужасно. Я отвернулся.
 Когда я опять повернул голову, короля уже рядом со мной не было. Ему 
завязывали глаза. Я был точно парализован, не мог пошевелить, ни рукой, ни 
ногой, что-то сдавило мне горло, язык не ворочался во рту. Ему завязали глаза и 
подвели под петлю. А я все еще не мог стряхнуть с себя страшного оцепенений. Но 
когда я увидел, что ему надевают петлю на шею, все перевернулось во мне, и я 
кинулся к нему на помощь. Вдруг мельком я взглянул на дорогу. Боже! По дороге 
мчатся пятьсот вооруженных рыцарей на велосипедах!

Никогда еще не видел я столь величавого зрелища. Господи, как развевались их 
перья, как сияло солнце на стальных спицах колес!

Я махнул рукой Ланселоту, – он узнал меня по белой повязке. Я сорвал с короля 
петлю и повязку и крикнул:

– На колени, мерзавцы, и приветствуйте короля! А кто откажется, тот будет 
ужинать сегодня в аду! – Я всегда выражаюсь высоким стилем, когда готовлю