Прибавьте его смерть к тому, что здесь происходит, и пусть за это несут 
ответственность те, кому следует, – правители и жестокие законы Британии.

– Настало время, дитя мое. Дай я помолюсь над тобой, – не за тебя, бедное 
униженное и невинное сердце, а за тех, кто виновен в твоей гибели и смерти, им 
нужнее моя молитва».

После молитвы на ее юную шейку накинули петлю, но им немало пришлось повозиться,
 чтобы завязать веревку, так как она все время прижимала ребенка к груди, к 
лицу, страстно целовала его и обливала слезами, все время не то рыдая, не то 
вскрикивая, а ребенок восторженно смеялся и дрыгал ножками, думая, что с ним 
играют. Даже палач не мог этого вынести и отвернулся. Когда все было готово, 
священник ласково, но настойчиво взял ребенка из рук матери и стал поспешно 
спускаться с помоста. Она всплеснула руками и с воплем бешено рванулась к нему, 
но веревка и помощник шерифа крепко держали ее. Тогда она упала на колени и, 
простирая руки, стала молить:

– Еще один поцелуй! О боже, еще один, еще один, это мольба умирающей!

Ей дали ребенка. Она чуть не задушила малютку. И когда ребенка снова отняли, 
она закричала:

– О мое дитя, мое ненаглядное дитя, оно умрет! У него нет ни дома, ни друзей, 
ни отца, ни матери!

– Все есть у него, – сказал добрый священник. – Я заменю ему всех, покуда жив.

Видели бы вы ее лицо в это мгновение! Благодарность? Нельзя словами описать его 
выражения. Слова – нарисованное пламя. Взор – пламя живое. Она бросила 
пламенный взор и унесла его с собой в сокровищницу небес, где и надлежит быть 
всему неземному.



36. Встреча во мраке

Лондон для раба был довольно любопытным городом. То есть не городом, а 
громадной деревней, полной соломы и грязи. Улицы были кривые, немощеные, 
грязные; население – вечно снующая толпа – и в лохмотьях, и в шелках, в 
колышущихся перьях, блестящих доспехах. В Лондоне у короля был дворец. Он 
издали заметил его, взглянул и слегка выругался – неопытно, по-ребячески, как 
ругались в шестом веке. Мы увидели знакомых рыцарей и вельмож, но нас, в 
синяках, лохмотьях и грязи, они не узнавали, – не узнали бы, если бы мы и 
окликнули их, не остановились бы, чтобы ответить нам, так как не имели права 
разговаривать с прикованными к цепи рабами.

В десяти ярдах от меня проехала Сэнди – возможно, разыскивая меня. Но 
окончательно убило меня то, что произошло на площади против нашего старого 
барака, – там заживо варили в масле фальшивомонетчика. И вдруг показался 
газетчик; и я не смел окликнуть его! Одно утешало меня: видимо, Кларенс жив и 
действует. Я твердо решил, что мы с ним скоро будем вместе, и эта мысль 
несказанно ободрила меня.

Очень ободрило меня и то, что я как-то заметил проволоку, натянутую между 
домами. Это, несомненно, был телеграф и телефон. Мне страстно захотелось 
получить кусочек такой проволоки. Она была необходима для осуществления моего 
плана бегства. План состоял в том, чтобы как-нибудь ночью освободить себя и 
короля, связать хозяина и, заткнув ему рот, перемениться с ним одеждой, избить 
его до неузнаваемости, приковать к цепи рабов, стать владельцем невольников, 
отправиться в Камелот и…

Но вы поняли мой план. Вы видите, какой потрясающий драматический сюрприз 
готовил я двору. Все это было бы осуществимо, достать бы только кусочек 
железной проволоки, из которой можно сделать отмычку, тогда я мог бы отпереть 
замки, которыми были скованы наши цепи. Но мне ужасно не везло – ни разу не 
попалось ни кусочка. И вдруг подвернулся удобный случай. Джентльмен, уже два 
раза приходивший торговать меня, но безуспешно, пришел опять. Я знал, что он не 
купит меня, так как мой хозяин с самого начала заломил за меня непомерную цену, 
вызывавшую негодование и насмешки, и упорно стоял на своем. Он хотел за меня 
двадцать два доллара и не уступал ни цента. Могучим сложением короля 
восхищались, но не покупали из-за его королевской осанки; такие рабы никому не 
нужны. Я был уверен, что не расстанусь с ним, так как за меня просили слишком 
дорого. Нет, я не рассчитывал, что мною завладеет джентльмен, о котором я 
упоминал, а интересовал он меня вот почему: у него было нечто, чем я решил 
завладеть, если он будет часто наведываться к нам, – длинная стальная булавка, 
которой он скалывал спереди свой суконный плащ. Таких булавок у него было три. 
Два раза у меня все срывалось, так как он недостаточно близко подходил ко мне. 
Но раз мне повезло: я вытащил у него самую нижнюю, а он, заметив пропажу, 
наверно решил, что потерял булавку по дороге.