Проклятие! Он так надоел мне, доказывая, что на настоящем рынке за него дали бы 
никак не меньше двадцати пяти долларов, – это было полнейшей нелепицей и 
ерундой, наглым самомнением. Да я сам столько не стоил! Однако вопрос это 
щекотливый, и я дипломатически решил не возражать. Пришлось пойти против 
совести и смело подтверждать, что именно двадцать пять долларов он и стоил бы. 
А сам я между тем был твердо убежден, что с сотворения мира до сего дня не было 
короля, который стоил бы и половины этой суммы, а в последующие тринадцать 
веков за него не дали бы и четверти. Да, он надоел мне. О чем бы он ни говорил 
– о погоде, об урожае, о политике, о собаках, кошках, нравственности, 
богословии, – я только вздыхал, зная, что всякий разговор он неизбежно сведет к 
этим злосчастным семи долларам. Стоило нам остановиться где-нибудь в людном 
месте, он бросал на меня красноречивый взгляд, ясно говоривший: здесь за меня 
дали бы настоящую цену. Когда его продавали за семь долларов, я, признаться, 
вначале даже позлорадствовал. А теперь он так надоел мне своим нытьем, что я 
был бы счастлив, если бы за него дали сто. Но надежды на это не было, ибо нас 
каждый день осматривали всевозможные покупатели и большей частью так отзывались 
о короле:

– Этому болвану и вся цена-то два с половиной доллара, а чванливости у него на 
тридцать пять. Жаль, что чванство ничего не стоит!

В конце концов подобные замечания не довели до добра. Наш владелец был человек 
практичный и смекнул, что этот недостаток надо выбить из короля, если надеешься 
найти на него покупателя, – и он принялся выбивать чванство из его священной 
особы. Я мог бы дать этому человеку дельный совет, но решил смолчать: полезешь 
с советами к торговцу невольниками и только повредишь делу. Сам я потратил 
немало труда, переделывая короля в простого крестьянина, а ведь тогда король 
был послушным и старательным учеником. Но силой заставить его изменить 
королевскую осанку на рабскую было почти невозможно. Не будем говорить о 
подробностях – можете сами себе их вообразить. Скажу только, что к концу недели 
бич, дубина и кулак сделали свое дело, и тело короля представляло печальное 
зрелище, над которым стоило поплакать. А дух его? О, духом он не дрогнул! Даже 
этот олух работорговец вынужден был убедиться, что иной раз и раб остается 
человеком до самой смерти и что ему можно переломать кости, но нельзя сломить 
дух. В конце концов работорговец увидел, что все усилия напрасны, что король 
одержал верх над ним, и оставил его в покое. Дело в том, что король был больше, 
чем просто король, – он был человек; а из настоящего человека человеческие 
свойства не выбьешь.

С месяц нам жилось очень трудно; мы скитались по всяким местам и многого 
натерпелись. И кто во всей Англии больше всего интересовался вопросами рабства 
в это время? Его величество король. Да. Насколько раньше он был равнодушен к 
этому вопросу, настолько теперь этот вопрос волновал его. Никогда в жизни я не 
встречал большего ненавистника рабства. И я решился задать ему вопрос, который 
задал несколько лет тому назад и на который получил такой резкий ответ, что 
больше не решался касаться его: не считает ли он нужным упразднить рабство?

Ответ его был так же резок, как и прежде, но прозвучал музыкой для меня, хотя 
богохульствовал король довольно неуклюже и бранное слово оказалось посередине 
фразы, а не в конце, где ему надлежало быть. Но другого я и не желал бы 
услыхать.

Теперь и я стал подумывать о свободе. Раньше я о ней не думал, – не то что не 
думал, – нет, я желал ее, но считал, что не стоит делать бесполезных попыток, и 
даже отговаривал короля. Но теперь – о, теперь все было по-иному! Любой ценой 
готов был я заплатить за свободу. Я разработал план действий, и сам пришел от 
него в восторг. Но для этого надо было запастись временем и терпеньем. Конечно, 
можно было придумать не менее верный, но более быстрый способ, но нельзя было 
придумать более красочного и драматичного. И потому я решил не отказываться от 
своего плана, хотя он мог затянуть наше освобождение на месяцы.

Не обходилось и без приключений. Однажды нас застигла снежная буря в миле от 
селения, куда мы направлялись. В одно мгновение нас словно туманом окутало – 
такой густой был снегопад. Не видно было ни зги, и мы вскоре заблудились. 
Работорговец, предвидя убытки, нещадно хлестал нас бичом, но это только 
ухудшало дело, так как бич его все дальше и дальше уводил нас от дороги, а тем 
самым от какой-либо помощи. В конце концов мы завязли в снегу и вынуждены были 
остановиться. Буран бушевал до полуночи, а потом стал утихать. К этому времени 
двое из слабейших мужчин и три женщины умерли. Остальные были чуть живы и едва 
могли двигаться. Наш хозяин был вне себя. Усиленно помогая себе кнутом, он 
заставлял нас подыматься, щипать и шлепать себя, чтобы восстановить 
кровообращение.

Вдруг послышались крики и вопли, и, рыдая, к нам подбежала женщина с двумя 
маленькими девочками. Она упала на колени, моля о защите. За ней гналась толпа 
с факелами, крича, что это ведьма, что она насылает падеж на коров и ей 
помогает сам дьявол в образе кошки. Бедная женщина была так окровавлена, так 
избита камнями, что почти утратила человеческий облик. И теперь ее хотели сжечь.