| |
– Если перед народом посрамлен обыкновенный человек, это еще не беда; но
бесчестие пало бы и на самого короля, если бы те, кто видел его министра нагим,
не увидел его вознагражденным за срам. Я хочу, чтобы мне принесли мою одежду…
– Нет, не такой одежды достоин ты теперь! – перебил король. – Принесите ему
другое одеяние; оденьте его, как принца!
Мой замысел уже приносил плоды. Мне нужно было как-нибудь оттянуть время до
полного затмения, не то они опять стали бы меня умолять рассеять тьму, а я,
понятно, не мог этого сделать. Посылка за одеждой была отсрочкой, но
недостаточной. И я придумал новую отговорку. Я сказал, что опасаюсь, как бы
король, поразмыслив, не передумал и не отменил впоследствии решения, принятого
под влиянием внезапного порыва; поэтому я заставлю тьму еще немного сгуститься,
и если король тем временем не изменит своих решений, я ее рассею. Это условие
не понравилось ни королю, ни зрителям, но я был непреклонен.
Пока я мучился, натягивая на себя ужасные одежды шестого века, становилось все
темней и темней, черней и черней. Наконец стало темно, как в шахте, и вся толпа
завыла от ужаса, почувствовав дуновение холодного, таинственного ночного ветра
и увидев в небе мерцающие звезды. Вот оно, полное затмение. Один я радовался
ему, все остальные пришли в отчаяние, что, впрочем, вполне естественно. Я
сказал:
– Король своим молчанием подтверждает все, что он обещал.
Затем я воздел руки к небу, простоял так несколько мгновений и возгласил как
мог торжественнее:
– Да рассеются чары, да сгинут они без вреда!
Меня окружала глубокая тьма, и ответом мне была мертвая тишина. Но когда через
несколько мгновений из тьмы вынырнул серебряный ободок солнца, весь двор
огласился громкими криками и меня прямо захлестнул потоп благословений и
благодарностей; среди благословляющих и благодарящих Кларенс был, конечно, не
последним.
7. Башня Мерлина
Я стал вторым лицом в королевстве, получив в свои руки всю полноту
государственной власти, и отношение ко мне было отличное! Меня одевали только в
шелк, бархат и золотую парчу – то есть очень пышно и очень неудобно. Впрочем, я
знал, что со временем привыкну к этому одеянию. Если не считать тех
апартаментов, в которых жил сам король, я занимал лучшие комнаты в замке. Стены
их были обиты пестрыми шелками, но на каменных полах вместо ковров лежали
циновки самой грубой ручной работы да к тому же какие-то косые и кривые.
Удобств, по правде сказать, не было никаких. Я говорю о мелких удобствах, о тех
мелких удобствах, которые собственно и делают жизнь приятной. Огромные дубовые
кресла, украшенные грубой резьбой, были, правда, недурны, но ведь одними
креслами не обойдешься. Не было ни мыла, ни спичек, ни зеркала, кроме одного
металлического, в котором так же трудно себя увидеть, как в ведре с водой. И ни
одной цветной рекламы страховой компании на стене. За много лет я так привык к
цветным рекламам, что страсть к искусству проникла в мою кровь и стала частью
меня самого, хотя я о том и не догадывался. При виде этих чванливых, пышных, но
бездушных стен меня охватывала тоска по родине, и я вспоминал наш домик в
Восточном Хартфорде, где, несмотря на всю его незатейливость, в каждой комнате
висит цветное объявление о страховании или по крайней мере напечатанный в три
краски девиз: «Благословение дому сему!»; а в гостиной у нас девять цветных
объявлений. Здесь же, даже на стенах моего министерского парадного зала, не
было ни одной картинки, если не считать какой-то штуки величиной с одеяло, не
то вытканной, не то вышитой (в некоторых местах она была заштопана), на которой
все изображенные предметы поражали неправильностью раскраски и формы; а уж
велики они были так, что и сам Рафаэль, даже после того как он поработал над
теми кошмарами, которые именуются его «знаменитыми Хэмптонкортскими
картонами»[12 - Хэмптонкортские картоны – серия рисунков на библейские темы
итальянского художника эпохи Возрождения Рафаэля Санцио (1483-1520), которые
предназначались для воспроизведения на коврах, но так и не были вытканы; одно
время эти картоны хранились во дворце английского короля Карла I, Хэмптон-корте
(отсюда их условное название).], не мог бы намалевать их крупнее. Рафаэль –
важная птица. У нас было несколько его картинок; на одной изображена «чудесная
ловля рыбы», где он сам умудрился совершить чудо: усадить трех мужчин в такой
челнок, который опрокинулся бы от одной собаки. Я всегда с восхищением изучал
произведения Рафаэля, они так свежи и безыскусственны.
Во всем замке не было ни звонка, ни телефона. Слуг мне дали множество; те из
них, которые дежурили, толкались в прихожей, но когда нужно было позвать их, я
вынужден был сам идти за ними. Не было ни газа, ни свечей; бронзовая чаша,
наполовину наполненная тем маслом, которое подают к столу в меблированных
комнатах, и плавающая в масле зажженная тряпка – вот что там называлось
|
|
