та четыре шкуры?

— Совершенно верно.

— Вот две из них.

— Кто добыл их?

— Шеттерхэнд — большую, а Апаначка — шкуру бэби.

— Спасибо, мой друг, но это, увы, мне не зачтется: медведей должен убить я сам.

Тогда в разговор вмешался я:

— Вождь капоте-юта выставил такое условие, чтобы это сделали обязательно вы?

— Нет, такого условия названо не было.

— Значит, и угрызений совести на этот счет у вас не должно быть.

— Конечно. Но вождь не знал, что я встречу таких помощников. Подразумевалось 
как само собой разумеющееся, что их убью я.

— Нас не касается, что он подразумевал. Речь о том, что вы можете забрать эти 
шкуры. А еще две мы, я думаю, добудем вместе.

— Но эту маленькую Тусага Сарич не засчитает.

— Почему?

— Потому что это шкура медвежонка.

— Но довольно большого. И на ней не написано, кому она принадлежала.

— Нет, они ее все-таки не засчитают.

— Тогда мы заставим сделать это. Вы бы ее засчитали?

— Конечно.

— Уже хорошо.

— Конечно, четыре шкуры есть четыре шкуры, кто бы их ни добыл. Но я ведь давал 
слово.

— Хорошо, тогда я вас прошу подумать о том, что будет, если вы придете вообще 
без шкур?

— Меня расстреляют.

— Ну, этого, положим, мы не допустим в любом случае.

— Спасибо! Но если вас при этом не будет, участь моя определится одним словом 
Тусага Сарича.

— Мы уже позаботились о том, чтобы оказаться там в нужное время. Но вы не 
должны возвращаться до тех пор, пока мы не будем полностью готовы. Не надо 
давать никаких преимуществ этим краснокожим. Они и так поставили вас в очень 
жесткие, и даже, я бы сказал, жестокие условия: вы должны четырежды оплатить 
вашу жизнь в единоборстве с самым лютым зверем Дикого Запада, но свободы они 
вам ведь все равно не дадут. Я правильно понял?

— Не дадут, они своих решений не меняют.

— Поэтому и речи не может быть о том, чтобы вам остаться у них. Слово свое 
насчет четырех шкур вы сдержите, а большего никто требовать от вас не вправе. К 
тому же теперь не то время, чтобы связывать себя ненужными обязательствами. Я 
убежден: есть нечто, что сейчас для всех нас, но особенно для вас, гораздо 
важнее.

— Что же это?

— Еда.

— И тут вы правы, — ответил весело Шурхэнд. — За последние три дня краснокожие 
не дали мне даже перекусить.

Ел он с большим аппетитом. Я же в это время, отведя моих спутников в сторону, 
сказал им, что они должны были предложить ему поесть сразу же, как только он 
прибыл в лагерь, а кроме того, предупредил, что они не должны в его присутствии 
произносить слова, сказанные Тибо-така и Тибо-вете. У меня были свои основания 
для такого предупреждения. Апаначка ничего не сказал на это, только посмотрел 
на меня грустно-грустно. Может быть, он испытывал то же предчувствие, что и я. 
Во всяком случае, так мне тогда показалось.

Мы расседлали лошадей. Они прильнули к ручью, а мы занялись обустройством 
лагеря, стараясь, однако, ни на секунду не терять из виду его окрестностей и 
своих ружей. Теперь я должен пересказать, разуме