г бы уснуть ни один 
охотник на свете. Мы развели костер и при его свете увидели, что убитый зверь 
вовсе не Папаша Эфраим, а, да позволено мне будет продолжить присвоение 
медведям человеческих имен, Мамаша Эфрусси — самка, весом никак не меньше семи 
центнеров, великолепный экземпляр гризли.

— Это ее следы мы видели, — сказал Тресков.

— Нет, — возразил Виннету. — След был от более тяжелого медведя, это не мог 
быть след медвежьей скво, там прошел сам хозяин. Мы должны найти его к тому 
времени, как сюда придет Олд Шурхэнд.

Все, кроме нас с Виннету, достали свои ножи, чтобы снять с медведицы перчатки и 
сапоги вместе со всей остальной ее шкурой, и с головой ушли в это занятие.

— Уфф! — вдруг воскликнул мой друг апач. — А вот и бэби!

Наш костер освещал поляну на несколько метров вокруг, и в его свете хорошо был 
виден силуэт медвежонка, стоявшего возле тех самых зарослей, в которых я совсем 
недавно заготавливал корм для наших лошадей. Он был величиной со среднего 
теленка, только гораздо толще.

— Ура! К нам пришел бэби той леди! — закричал Дик Хаммердал и, не раздумывая ни 
секунды, пошел на медвежонка.

— Дик! Дик! — крикнул я ему вслед. — Не приближайтесь к нему. Зверь гораздо 
опаснее, чем вам кажется!

— Чепуха! Он мой! Мой!

Да, медвежонок, безусловно, предназначался как добыча только Дику. А Дик — 
медвежонку. И даже если наш храбрец вдруг бы да передумал и пошел в отступление,
 вряд ли теперь ему удалось бы избежать медвежьих объятий. И вот они сцепились. 
Через мгновение оба, не разжимая рук и лап, катались по земле. Еле-еле высунув 
голову из-под медвежьей лапы, Дик Хаммердал сдавленным голосом протянул:

— Помогите! Этот скот не отпускает меня!

Апаначка выхватил нож и бросился к этому клубку из человеческого и медвежьего 
тел. Левой рукой, просунув ее между ними, он изо всех сил развел их, а правой 
нанес медвежонку разящей силы удар. Апаначка не промахнулся. Медведь замер без 
движения. Хаммердал вскочил и заорал:

— Что за бестия! Жуткая скотина! Я отдал все свои силы только для того, чтобы 
удержать его зубастую морду подальше от своего лица. Каков! Зажарить его и 
съесть!

Я перевернул «бэби». Апаначка попал ему прямо в сердце. Хаммердал, надо сказать,
 выглядел не слишком по-геройски. Одежда его была разорвана в клочья, лицо — в 
ссадинах и царапинах, руки обагрены кровью, на одной из них виднелась довольно 
глубокая рана.

На его приятеля эта схватка произвела такое большое впечатление, что он стал 
буквально сам не свой. И вместо того, чтобы выразить приятелю сочувствие, 
обрушился на Дика с гневом:

— Что ты натворил!? Как ты выглядишь! Да ты, парень, видно, совсем рехнулся, 
если решил взять гризли голыми руками. Да-а, такой глупости я еще в жизни не 
встречал. Ну что мне делать с тобой, приятель? Ты потерял остатки своего умишка.
 Тебе плевать на старого Холберса, который не выносит вида крови. Из-за этой 
твоей дурацкой выходки мы оба пострадали. Ты что, берег свою шкуру специально 
для того, чтобы медведь тебе ее разорвал? Что это ты стоишь и молчишь, как 
истукан? Скажи же что-нибудь, большой мальчишка!

Хаммердал же так и застыл на месте с открытым ртом, не в состоянии вымолвить ни 
слова. Ему казалось, что он бредит наяву. Неужели все это произнес 
действительно его лучший друг — тихий, спокойный, деликатный Пит Холберс? 
Хаммердал тряхнул головой, словно стряхивая с себя наваждение, и сказал:

— Пит, мой