олять себе тыкать 
мне. Такое можно стерпеть только от джентльмена, а не от проходимца, который 
оставил свою честную репутацию так далеко позади, что не стыдится ходить в 
трампах! Мне должно быть стыдно, что я сын брата вашего отца, но могу сказать в 
свое оправдание, что за это родство я не отвечаю. Мне поэтому очень радостно 
оттого, что я сделался вашим родственником против собственной воли.

— Ого! — Бродяга понял его и пришел от этого в ярость. — Ты стыдишься меня. Но 
ты не стыдился нас, когда позволял нам тебя кормить?

— Вам? Только вашей матери. А то, что она мне дала, я честно заслужил. Пока вы 
занимались всякой ерундой, я должен был работать так, что моя шкура трещала, 
кроме того, я получал на десерт еще и побои — за вас. Я не испытываю особой 
благодарности за это ни к кому из вашего семейства. И все же я собирался 
доставить вам немного радости. Мы искали вас, чтобы передать наши сбережения, 
вестменам деньги ни к чему. Вы могли стать богатыми. Теперь мы видим, что вы и 
ваш брат — жалкие, опустившиеся бродяги, и Боже нас упаси от того, чтобы этот 
капитал, который мог бы осчастливить многих прекрасных людей, передать в ваши 
руки. Мы встретились впервые с детства, оказались совершенно разными людьми. Я 
отдал бы очень многое за то, чтобы никогда больше не испытать такую досаду и 
обиду, как при этой встрече!

Я удивился: обычно скупой на слова, Холберс произнес такую долгую и связную 
речь. Самые безупречные джентльмены не могли бы в этой ситуации вести себя 
более корректно, чем Дик Хаммердал, который за все это время не вставил ни 
словечка, хотя очень любил это делать. Но, как только появилась пауза в этом 
страстном монологе, сказал:

— Так, дорогой Пит! Так их! Ты говорил прямо моими словами! Мы можем 
осчастливить других, порядочных, людей, а не этих проходимцев. Я сказал бы 
точно так же, совершенно так же.

Посторонним бродяга отвечал все-таки немного иначе. Теперь он знал, что Пит его 
родственник, и предпочел иронию всем прочим способам ответа, презрительно 
рассмеявшись:

— Мы не завидуем этим хорошим, «порядочным» людям, которые получат ваше золото. 
В горстке сэкономленных вами долларов мы не нуждаемся. Мы будем владеть 
миллионами, как только завладеем бонансой!

— Сначала ее нужно еще найти, — саркастически заметил Хаммердал.

— Конечно, найдем ее не мы, а Олд Шетттерхэнд!

— И он же покажет вам это место!

— Естественно!

— Да, да! Я уже вижу, как он указывает пальцем в землю и говорит: «Вот здесь. 
Лежат, глыба на глыбе, один самородок больше другого. Будьте так добры — 
унесите их отсюда!» Но что вы сделаете с нами тогда от радости? Скорее всего, я 
думаю, вы всех нас скопом расстреляете. Потом вернетесь на Восток, положите 
деньги в банк и станете жить на проценты — как тот богатей из Евангелия. И 
велите выпекать для вашего животика каждый день пирог с черносливом. Так мне 
все это представляется. А тебе, Пит Холберс, старый енот?

— Да. Все верно, особенно насчет пирога с черносливом, — заметил Пит, на это 
раз снова сухо.

— Глупости! — со злобой воскликнул Хозия. — в вас говорят досада и зависть! Вам 
самим до смерти охота воспользоваться этой бонансой!

— Что? Этой бонансой? Ох, мы предоставляем ее вам от всего сердца дарим! Мы уже 
предвкушаем забавное зрелище — выражение ваших лиц, когда вы окажетесь там. У 
меня на этот счет есть только одно опасение, но очень серьезное.

— Какое?

— Как бы вы от блаженства не забыли взять золото!

— О, не беспокойся, когда это случится, мы головы не потеряем. Мы очень хорошо 
знаем, что нам следует делать с ним!

— Я так и знал!

— Вот именно! Так что это — не ваша забота! Но сейчас я должен поехать к моему 
брату и сообщить, что нашелся Пит, который не позволяет называть себя на «ты»!

Он пришпорил свою лошадь и проскакал мимо меня, к началу процессии, где и