Матто мы 
привязали к его лошади, однако не слишком крепко и туго. Пит Холберс и Тресков 
пересели на коней осэджей. Остальные лошади были использованы как вьючные. И мы 
покинули «Старуху».

Теперь мы удалялись от Републикан-Ривер, потому что она повернула на север в 
Небраску. Мы же держали курс на запад к реке Соломон. При этом мы были как бы 
зажаты с двух сторон. Впереди нас опасность исходила от шайки Генерала, на след 
которого мы надеялись скоро напасть, а сзади — от осэджей, которые скорее всего 
пустятся за нами в погоню. То, что есть третья, находящаяся к нам значительно 
ближе, мы и не могли предположить, хотя мы ехали прямо навстречу ей.

Мы могли бы повернуть на юг и двигаться в этом направлении некоторое время, 
чтобы ввести в заблуждение осэджей. Но в общем-то эти индейцы не очень-то были 
страшны нам, и кроме того, мы потеряли бы время, сделав такой крюк, и значит, 
еще не скоро встретились бы с Олд Шурхэндом. Поэтому мы ехали на запад до 
полудня следующего дня, и тут из-за одной встречи нам пришлось изменить наши 
планы и все-таки повернуть на юг.

Мы встретили трех всадников, от которых узнали, что в этой области действует 
довольно большая банда каких-то бродяг. Эти трое попали в руки какой-то части 
этой банды и были совершенно ограблены, причем один из них был ранен в бедро, 
хотя и несильно. Кто слышал о таких бандах или даже имел возможность с ними 
познакомиться, тот, разумеется, поймет, почему у нас не было никакого желания 
встречаться с этими потерявшими всякую совесть людьми, от которых на Западе 
каждый уважающий себя человек старается защититься как от паразитов или вредных 
насекомых, но не пытается вступать с ними в единоборство, потому что это для 
него позор. Как не возможно мериться силами элегантному фехтовальщику с грубым 
конюхом, вооруженным навозными вилами, так и всякому честному человеку, 
оказавшемуся в прерии, надо избегать встречи с этими отбросами общества — не 
столько из страха, сколько из отвращения.

Вот и мы, не долго думая, повернули на юг и к вечеру достигли Северного 
Соломона, на правом берегу которого стали лагерем.

Здесь Апаначка нарушил молчание и рассказал мне о том, что с ним было после 
того, как мы расстались с ним в Льяно-Эстакадо. Впрочем, все это было не 
слишком интересно. Их поездка с Олд Шурхэндом в Форт-Террел оказалась 
безрезультатной, они искали там Дэна Эттерса, но не нашли, никто о нем там даже 
не слышал. После того как Апаначка рассказал это, я сказал:

— Таким образом, мои прежние предсказания сбылись. Я не доверял этому так 
называемому Генералу. Мне сразу показалось, он хотел обмануть Олд Шурхэнда 
насчет этого Эттерса. У него были какие-то особые планы при этом, которые я, к 
сожалению, не смог разгадать. Мне показалось, что он лучше знает 
взаимоотношения Шурхэнда и Эттерса, чем говорил нам. Тогда же я заметил это 
нашему другу, но он не мог в это поверить. Он говорил об этом с моим 
краснокожим братом Апаначкой?

— Нет.

— И он ни разу даже не намекнул, зачем ему так нужен Эттерс?

— Ни разу.

— После этого вы расстались на Рио-Пекос, и ты вернулся к своему народу?

— Да. Я поскакал в Каам-Кулано.

— Где тебя, конечно, с радостью встретила твоя мать?

— Она узнала меня сначала, а потом ее дух снова покинул ее тело, — ответил он 
печально.

Несмотря на такое его настроение, я все-таки спросил его:

— Ты помнишь слова, которые я слышал от нее?

— Да, помню. Она всегда говорит их.

— Ты и сейчас, как тогда, думаешь, что эти слова из области индейской медицины?

— Да.

— Я так никогда не думал и не думаю так и сейчас. В ее душе живут образы людей 
и туманные воспоминания. Не замечал ли ты, хоть на мгновение, что эти образы 
светлеют и очищаются?

— Никогда. Я не часто был возле нее. И в тот раз мне надо было скоро 
возвращаться домой.

— Почему?

— Воины найини, особенно Вупа-Умуги, их вождь, не простили мне, что я уважаю и 
ценю моего белого брата Шеттерхэнда и что я курил с ним трубку дружбы и 
верности. Они сделали для меня жизнь в Заячьей долине невыносимой, поэтому я 
уехал.

— Куда?

— К команчам-канеа.

— Они сразу же приняли моего брата?

— Уфф! Если бы меня спрашивал об этом не Шеттерхэнд, то я засмеялся бы. Хотя я 
был тогда самый молодой вождь найини, но меня никто не мог победить. Поэтому 
никто не возражал против меня, когда воины канеа решали, принимать меня или нет.
 Теперь я главный вождь канеа.

— Я рад это слышать. А ты не мог увезти с собой свою мать от найини?

— Я хотел это сделать, но человек, который ее муж, не разрешил мн