скрипнул зубами, что это услышали все, грубо выругался и закричал 
мне, задыхаясь от ярости:

— Будь ты проклят, подлый пес! Все черти ада служат тебе, потому что ты продал 
им свою душу, иначе тебе не удалось бы все это подстроить! Я ненавижу тебя 
такой ненавистью, какую не чувствовал еще ни один человек в мире, слышишь ты, 
немец проклятый!

— А мне тебя искренне жаль, — ответил я спокойно. — Я знал многих, достойных 
сожаления людей, но о тебе я сожалею более всех. Ты даже представить себе не 
можешь, как велико сострадание, которое ты вызываешь. Пускай Бог когда-нибудь 
почувствует хоть малую часть той жалости, которую я испытываю к тебе сейчас! 
Это мой ответ на твои проклятия, потому что проклятия из твоих уст каждому, к 
кому они обращены, должны обратиться в благословение и принести счастье! А 
теперь я больше не хочу с тобой разговаривать. Ты слишком жалок, на тебя больно 
смотреть. Убирайся с глаз долой на все четыре стороны!

Я подошел к нему, разрезал веревки, которыми он был связан, и отвернулся. Я 
думал, он быстро вскочит и кинется прочь. Однако я услышал, как он медленно 
поднялся, а затем, почувствовал на плече его руку. Он произнес насмешливо:

— Значит, тебе больно на меня смотреть? Поэтому ты меня отпускаешь? Только не 
воображай, что ты морально выше меня! Если Бог действительно есть, то я в его 
глазах не ниже тебя! Он создал меня и тебя, и в том, что я в этом мире занимаю 
не то место, какое занимаешь ты, а другое, виноват не я, а он! К нему обращай 
свое негодование, а не ко мне. И если есть вечная жизнь и есть высший суд, то 
тогда не Бог мне, отягощенному так называемыми ошибками и грехами, а я ему 
вынесу окончательный приговор! Ты увидишь, что вся твоя кротость и набожность 
не стоит и выеденного яйца.

В сущности, тобой самим движет не что иное, как сознание, что все равно нет 
добрых и злых людей, потому что во всем виноват один Бог, изобретатель всех 
грехов. Ну, счастливо тебе, рыцарь любви и милосердия! Сегодня я остался очень 
доволен тобой и твоими нелепостями. Но не думай, что при встрече с тобой я буду 
разговаривать не пулями, а как-нибудь иначе. Здесь, в прерии, нам двоим тесно, 
один из нас должен уйти. Я знаю, что ты очень боишься крови, так я вскрою тебе 
вены. Это, кстати относится и к остальным. Счастливо оставаться! Вы скоро 
услышите обо мне.

Оружие мы у пленника отобрали, естественно. Ружье Уоббла висело у седла его 
лошади, а его нож был на поясе у Дика Хаммердала. Старый ковбой подошел к 
толстяку и протянул руку, чтобы снять с пояса нож, но тот отвернулся и сказал:

— Что ты хочешь? Нечего шарить на моем поясе.

— Мне нужен мой нож! — заявил Уоббл.

— Теперь он принадлежит мне, а не тебе.

— Ого! Оказывается, я имею дело с ворами и мошенниками!

— Попридержи язык, старый плут, иначе я за себя не ручаюсь! Ты знаешь законы 
прерии: оружие пленника не принадлежит ему.

— Я больше не пленник!

— Пленник или не пленник — мне это безразлично. Если Олд Шеттерхэнд вернул тебе 
свободу, то это еще не значит, что он вернул тебе и оружие.

— Возьми его себе и будь ты проклят, толстый пес! Осэджи мне дадут новый.

Он подошел к своей лошади, снял с седла ружье, перекинул его через плечо и 
хотел было уже вскочить на коня, когда раздался голос Виннету:

— Стой! Положи ружье на место!

В голосе и в лице апача было что-то такое, что заставило Уоббла подчиниться, 
несмотря на его обычную манеру на все возражать и всему противиться. Он снова 
повесил винтовку на седло, потом повернулся ко мне и все-таки запротестовал:

— Что это значит? Ружье и лошадь — мои!

— Нет, — возразил Виннету. — Если мой брат Шеттерхэнд вернул тебе свободу, то 
этим он лишь показал отвращение, которое каждый человек испытывает к тебе. Мы 
предаем тебя не суду нашей мести, а справедливому суду великого Маниту. Ты