й в руке. Несмотря на темноту, седые волосы были видны 
отчетливо; я узнал Олд Уоббла, бросился на него, повалил на землю и стал звать 
на помощь. А его дружки прятались за стеной и теперь заскочили под навес, чтобы 
угнать наших лошадей. Ваши с Виннету жеребцы и моя кобыла никак не хотели 
уходить отсюда; а вот лошади Пита Холберса и мистера Трескова оказались не 
такими резвыми. Двое разбойников вскочили на них и уже собирались улизнуть, 
когда подоспели вы и сняли их с лошадей своими выстрелами. Вот так все и было. 
Что делать с этим «королем ковбоев», которого лучше бы назвать «королем 
жуликов»?

— Отведите его в дом! Я буду следом за вами!

На наши выстрелы прискакали ковбои мистера Феннера, с которыми вместе я и отвел 
лошадей обратно под навес. Ковбои остались сторожить их. Мы осмотрелись вокруг 
— воры сбежали, и только двое из них, кого наповал сразили выстрелы мистера 
Феннера, остались лежать на земле.

Когда я вошел в комнату, то увидел Олд Уоббла, привязанного к тому самому 
столбу, в который недавно вонзилась его пуля. Старик и не думал принимать 
покаянный вид, а прямо и дерзко смотрел мне в лицо. Как добр и обходителен был 
я с ним раньше, испытывая уважение к его более чем почтенному возрасту! Теперь 
же я испытывал отвращение к этому человеку. Когда я появился, разговор как раз 
шел о наказании, которого заслуживает старик, потому что Пит Холберс сказал:

— Он не только вор, но и бандит; его надо повесить!

— Он стрелял в Олд Шеттерхэнда, — возразил Виннету, — значит, тому и решать, 
что делать со стариком.

— Да, он мой. Я займусь им сам! — поддержал я вождя апачей. — Ночь он проведет 
здесь, у столба, а утром я объявлю приговор.

— Объяви сейчас! — процедил сквозь зубы преступник. — Пусти мне пулю в лоб, 
чтоб потом тебе, божьему пастырю, похныкать и помолиться о моей заблудшей душе!

Я молча отвернулся от него. Феннер вышел из комнаты, чтобы снарядить своих 
ковбоев в погоню за ворами. Они всю ночь прочесывали окрестности фермы, но так 
никого и не нашли. Можно себе представить, что спать нам почти не пришлось; 
едва забрезжило утро, как мы были уже на ногах. Олд Уоббл держался бодро; 
казалось, что ночь, проведенная у столба, ничуть не повлияла на его 
самочувствие. Когда мы завтракали, он смотрел на нас спокойно, словно совесть 
его и не была ничем отягощена, а он сам был с нами в приятельских отношениях. 
Это настолько возмутило Феннера, что он не удержался и воскликнул:

— Такой наглости мне еще в жизни не приходилось видеть! Каждый раз, когда этот 
человек появлялся у меня, я относился к нему в высшей степени почтительно из 
уважения к его года