жда говорила о его принадлежности к 
индейской расе. На нем была замшевая охотничья рубашка, отделанная по швам 
затейливой бахромой, кожаные брюки, боковые швы которых украшали пряди волос с 
головы побежденных врагов, и мокасины с двойной подошвой. На обнаженной шее 
висел шнурок с клыками медведя, а волосы были собраны в высокий, тугой узел, из 
которого торчали три орлиных пера — верный знак того, что индеец этот был 
вождем. Рядом с ним в лодке лежала тонко выделанная бизонья шкура, служившая 
ему при ходьбе в качестве накидки. Из-за пояса у него торчало блестящее лезвие 
томагавка, здесь же висели обоюдоострый нож и мешочек для пороха и пуль. На 
бизоньей шкуре лежало длинное двуствольное ружье, приклад которого был украшен 
серебряными гвоздиками, а ложе было испещрено множеством насечек, по числу 
уничтоженных им врагов. К шнуру с медвежьими зубами была прикреплена калюме, а 
из кармана рубашки выглядывали рукояти двух револьверов. Это столь редкое для 
индейцев оружие свидетельствовало о несомненной близости его обладателя к 
цивилизации.

Со стороны могло показаться, что он, держа весло в правой руке, глядит на 
своего спутника, не обращая внимания ни на что другое, однако внимательный 
наблюдатель заметил бы, что из-под опущенных ресниц он зорким взглядом 
исподтишка ощупывает берега реки, что бывает свойственно охотнику, всякую 
минуту готовому встретиться лицом к лицу со смертельной опасностью.

Тот же, кто сидел в передней части каноэ, был явно европейских корней. Высокий 
и стройный, но при этом крепко сложенный. Очень к лицу была ему и его русая 
борода. На нем тоже были кожаные штаны, заправленные в высокие, с отворотами 
сапоги. Костюм его дополнялся голубым жилетом и кожаной курткой без рукавов. 
Шея была открыта и обнажена, а голову покрывала одна из тех потерявших форму и 
цвет широкополых фетровых шляп, какие постоянно приходится видеть на Диком 
Западе.

Обоим было на вид лет по двадцать восемь, и у обоих на ногах были вместо шпор 
особые напяточные шипы, это служило доказательством того, что они ехали верхом, 
прежде чем построить каноэ и пуститься вниз по Рио-Гранде.

Внезапно до их слуха донеслось лошадиное ржание. Этот звук вызвал молниеносную 
реакцию обоих, и не успел он еще затихнуть, как они уже лежали на дне лодки, 
так что снаружи заметить их было невозможно.

— Ткли — лошадь! — прошептал индеец на языке апачей.

— Она стоит ниже по течению, — заметил белый.

— Она учуяла нас. Кем может быть ее всадник?

— Это не индеец, да и вряд ли хороший белый охотник, — сказал европеец.

— Почему?

— Опытный охотник не позволит лошади ржать так громко.

— Что будем делать?

— Сойдем на берег и узнаем, в чем дело.

— А каноэ оставим? А что, если это враги, которые хотят заманить нас на берег и 
убить?

— Так ведь мы вооружены!

— Тогда пусть мой белый брат приглядит за лодкой, пока я обследую окрестности.

— Хорошо, я согласен!

И они направили каноэ к берегу, где индеец вышел из лодки, а белый с оружием в 
руках остался дожидаться его возвращения. Уже через несколько минут он увидел, 
что индеец возвращается к лодке, идя в полный рост, что свидетельствовало об 
отсутствии опасности.

— Ну, что там? — спросил белый.

— Белый человек спит там, за кустами.

— Охотник?

— У него только нож.

— И больше поблизости никого нет?

— Я никого не видел.

— Тогда пошли!

Он выпрыгнул из лодки и прикрепил ее к берегу, затем взял свое тяжелое ружье, 
выдвинул из-за пояса рукоятки двух револьверов, чтобы быть готовым к любым 
неожиданностям, и последовал за индейцем. Вскоре они достигли того места, где 
лежал спящий человек. Рядом с ним на привязи стояла лошадь, оседланная на 
мексиканский манер.

На спящем были расширяющиеся книзу мексиканские брюки, белая рубашка и голубая, 
носимая на плечах, по-гусарски, куртка. Рубашка и брюки были перехвачены на 
поясе желтым платком, под которым, кроме ножа, не было больше никакого оружия. 
Лицо его