держаться как можно дальше каждый серьезный и 
отдающий себе отчет в своих действиях мужчина. Убирайтесь прочь с моих глаз!

Я отвернулся от него так же, как некоторое время назад от Генерала, и он побрел 
сначала к Олд Шурхэнду, потом к Паркеру и Холи, но они также не стали с ним 
разговаривать. Он так и стоял один, пока к нему не присоединился Генерал.

Но вот один за другим, поодиночке, как я от них и требовал, начали подходить 
команчи. Возможно, мнение Апаначки имело для них столь огромное значение, а 
может быть, они и сами пришли к выводу, что сопротивление ни к чему хорошему не 
приведет. Каждого из них обыскивали, чтобы убедиться, не спрятал ли он оружия, 
после чего крепко связывали. Среди них не оказалось таких, у кого бы нашли 
что-нибудь подозрительное. Все, что хотя бы отдаленно напоминало оружие, они 
сложили в кучу около своих лошадей. Сейчас, когда они, связанные, лежали друг 
около друга на земле — сто пятьдесят храбрых, бессовестных и не знающих пощады 
к врагам индейцев, вышедших на тропу войны, чтобы грабить и убивать, — только 
сейчас нам стало ясно, какой опасности, какой страшной участи нам удалось 
избежать.

Сказав, что все команчи лежали на земле, я допустил одну неточность — все, за 
исключением Апаначки, который пришел последним. Я знаком показал апачам, что 
его не надо связывать, так они и сделали. Когда был связан последний из 
команчей, юный вождь подошел ко мне и сказал:

— Олд Шеттерхэнд прикажет связать меня, как и остальных?

— Нет, — ответил я, — для тебя мне хочется сделать исключение.

— Почему именно для меня?

— Я испытываю доверие к тебе, ты не такой, как другие сыновья команчей, которым 
ни в чем нельзя верить.

— Но разве ты меня знаешь? Сегодня ты увидел меня в первый раз!

— Это так, но тем не менее я тебя хорошо знаю. Твое лицо и твои глаза не могут 
лгать. Ты можешь оставить при себе свое оружие и несвязанным ехать рядом с нами,
 если дашь мне обещание не предпринимать попыток к бегству.

Виннету и Олд Шурхэнд стояли рядом со мной. По лицу Апаначки скользнула 
радостная улыбка, но он ничего не ответил.

— Ты обещаешь мне это? — спросил я.

— Нет, этого я обещать не могу.

— Значит, ты хочешь бежать?

— Нет.

— Тогда почему ты не можешь дать мне обещание?

— Потому что мне незачем бежать. Я в любом случае или стану свободным, или 
погибну, если Олд Шеттерхэнд и Виннету в самом деле такие благородные и честные 
воины, какими я их считаю.

— Я догадываюсь, что ты имеешь в виду, однако прошу тебя высказаться яснее.

— Хорошо, я скажу. Апаначка не трус, который сдается без сопротивления. 
Вупа-Умуги, конечно, может отказаться от борьбы от страха за свои амулеты, но 
про меня никто не сможет сказать, что я испугался. Ради своих и его воинов я 
согласился на то, чтобы они сложили оружие, но в глубине души исключил себя из 
их числа. Апаначке нельзя подарить ни жизнь, ни свободу, тем, что у него есть, 
он обязан не чьей-либо милости,