явил вождь.

— Тогда я напомню. Я предупредил тебя и сказал: если ты еще раз не сдержишь 
слово, то умрешь. Ты нарушил обещание, а потому умрешь.

— Когда? — усмехнулся вождь.

— Завтра.

— От чьих рук?

— От моих.

— У тебя дырка в голове, из которой улетучились мозги!

— Я сказал, и так будет, — спокойно, но серьезно произнес Олд Шеттерхэнд. — Два 
раза твоя жизнь была в моих руках, я подарил ее тебе, но, несмотря на это, ты 
обманул меня. В третий раз этого не произойдет. Краснокожие должны знать, что 
Олд Шеттерхэнд не только снисходителен, но и умеет наказывать.

— Пес, ты больше не накажешь ни одного человека! Вы окружены и всю ночь будете 
под охраной. Сейчас мы будем держать совет, и, как только придет рассвет, 
начнутся ваши смертельные муки, которые продолжатся многие дни.

Пленных перевели на маленькую лесную поляну, где горел огонь. Теперь им так же 
крепко связали ноги и положили на землю. Двенадцать вооруженных воинов стали 
вокруг под деревьями, чтобы бдительно охранять место. Бегство было невозможно, 
по меньшей мере, так казалось.

Дролл и Френк со своего высокого наблюдательного пункта хорошо все видели. Их 
дерево стояло шагах в ста пятидесяти от огня вождей, так что большую часть 
произнесенных слов они могли понять. Теперь необходимо было отыскать место, 
куда должны доставить пленников, и приблизиться к нему.

В тот момент, когда они забрались на дерево, захваченное оружие и другие вещи 
белых уже были перенесены индейцами к костру вождей и там оставлены. Поскольку 
на эти предметы юта не обращали большого внимания, они решили, должно быть, 
заняться дележом добычи лишь днем, — обстоятельство, которое вполне устраивало 
Тетку Дролла.

У берегового костра теперь остались только предводители. Остальные воины были 
переведены в другое место, на что должны были быть основания. Что это за 
причины, Френку и Дроллу предстояло скоро узнать. Стали раздаваться какие-то 
странные жалобные звуки. Некоторое время слышалось соло, за которым потом 
вступил хор. Все это продолжалось без перерыва, то слабее, то громче.

— Знаешь, что это? — спросил Дролл своего морицбургского кузена.

— Пожалуй, реквием по Старому Вождю?

— Да. У юта отпевание начинается еще прежде, чем труп околеет.

— Для нас это важно, поскольку во время плача бездельникам тяжело будет 
услышать нас. Мы, безусловно, должны разыскать наших.

— Но что потом, когда мы найдем их? Вынести их мы ведь не сможем!

— Это вовсе и не нужно, поскольку они пойдут сами. Главное, что мы освободим их 
от пут или перережем ремни. Если место, где они лежат, — недалеко от огня 
вождей и там же, где оружие, — наша партия имеет шанс на выигрыш! Истинное 
счастье, что здесь, под деревьями, так темно. Огонь нам не помеха, наоборот — 
он нам нужен, поскольку в его свете мы легко узнаем фигуры краснокожих и сможем 
избежать встречи с ними.

— Это так. Стало быть, теперь снова вниз, на землю, а потом дальше, вперед! Я 
ползу первым.

— Почему это ты?

— Потому что я дольше на Западе, — ответил Дролл, — и понимаю в подобных делах 
больше, чем ты.

— Вот те на! Не слишком ли высоко метишь! Я опытен во всех вопросах жития-бытия 
на Западе. Чудовищная приспособляемость, с которой я воспринимаю тяжелейшие 
вещи, как чисто детскую игру, привела мою способность к усваиванию к тому, что 
теперь и речи не может идти о вопросах, в которых я не знаток. Но поскольку ты 
— мой дорогой кузен, я пропущу тебя вперед. Только будь осторожен! Если кто-то 
впереди захочет нанести тебе смертельный укол, только дай знать,