т только несчастья, тогда как желанного счастья надо искать только в 
мире. Может быть, он вдруг изменил свое мнение? Может быть, теперь он снова 
желает пролить кровь своих краснокожих собратьев?

— Уфф! Я этого не хочу! — ответил навахо.

— Так я и знал, так и думал. Если бы было иначе, я не смог быть твоим другом и 
братом. А что же Мокаши, вождь нихора? Он вышел на поле сраженья без 
достаточных на то причин и не добился никаких преимуществ перед своими врагами. 
Ему придется согласиться, если он только позволит своим устам говорить правду и 
поймет, что в данный момент он находится в очень опасном положении. Он согласен 
со мной?

— Хуг! — Мокаши кивнул, прозрев наконец, какие мирные намерения имеет Олд 
Шеттерхэнд.

— Разве умный человек, оказавшийся в подобных обстоятельствах, все еще будет 
желать смерти своим соперникам, которые держат в руках его собственную жизнь?

— Нет.

— Ладно, значит, думаем мы одинаково. Ни Нитсас-Ини, ни Мокаши не желают вражды.
 Речь, стало быть, пойдет только о ранее пролитой крови и об ее отмщении. 
Потерял ли Мокаши хотя бы одного из своих воинов?

— Нет.

— Будет ли он мстить навахо?

— Нет.

— Теперь я спрошу о том же моего брата Нитсас-Ини.

— Были убиты Хасти-тине и его спутник, — мрачно ответил тот.

— Их убили нихора?

— Нет, их убил бледнолицый, которого называют Нефтяным принцем.

— Значит, за их смерть ты не станешь мстить воинам нихора. Здесь вы едины во 
мнениях. Проблема состоит только в том, что нихора теперь окружены и в случае 
сражения прольется их кровь, но Нитсас-Ини не жаждет крови. Еще одна проблема в 
том, что Мокаши держит в плену восемь воинов навахо. Нельзя ли исправить это 
положение? Нихора отдают пленников, а навахо размыкают кольцо окружения. Потом 
можно закопать топор войны. Надеюсь, мои братья согласятся на это предложение, 
поэтому я сделаю вот что.

Охотник снял с пояса кисет с табаком, а с нашейного шнурка — трубку мира. Затем 
Шеттерхэнд спросил Мокаши:

— Согласен ли с моим предложением, вождь нихора?

— Да, — ответил тот, внутренне радуясь, что так легко ушел от опасности верной 
гибели.

— А что скажет на это вождь навахо?

Нитсас-Ини согласился, но добавил:

— Мой брат Олд Шеттерхэнд говорил больше за нихора, чем за навахо. Они 
находятся в нашей власти, поэтому и так должны отпустить восьмерых пленных. Мне 
стоит только послать своих воинов в лагерь нихора, чтобы освободить их. 
Справедливо ли ты сказал?

— Да. Я напомню тебе: кому ты обязан тем выигрышным положением, в котором 
теперь оказался?

— Тебе и Виннету, — ответил Нитсас-Ини, который был честным человеком.

— Все верно. Я говорю не для того, чтобы похвалить себя, а только лишь потому, 
чтобы ты справедливо отнесся к нихора. А что скажет на мое предложение мира мой 
брат Виннету?

— Ты говорил моими собственными словами, — ответил апач.

— А Маитсо?

— Я согласен с мнением Виннету, — ответил Вольф.

— Тогда пусть скажет свое слово Нитсас-Ини.

Вождь окинул взглядом своих воинов, затем посмотрел на противника. Ему было 
трудно отказаться от явных преимуществ своей позиции, но влияние его белой скво 
сказалось и здесь: из дикого индейца он превратился в более рассудительного 
вождя. Колебался он долго, но, в конце концов, произнес:

— Пусть мой брат Олд Шеттерхэнд поступит по справедливости. Нихора больше не 
должны оставаться в окружении.

— И ты готов раскурить калюмет с Мокаши?

— Да.

Тут Олд Шеттерхэнд поднялся, повернулся к индейцам и громко крикнул:

— Пусть воины навахо и воины нихора направят свои взоры сюда, пусть они увидят, 
что решили их вожди!

Охотник раскурил трубку и подал ее Нитсас-Ини. Тот поднялся, сделал шесть 
затяжек, выпуская дым к небу, земле и в направлении четырех сторон света, а 
потом крикнул так громко, что его услышали все присутствующие:

— Топоры войны будут зарыты! Мы курим трубку мира. Нихора отдадут пленников и 
станут нашими братьями. Это делаю и говорю я от имени всех моих воинов! Я 
сказал! Хуг!

Конечно, навахо были не очень-то довольны подобным исходом переговоров. Они 
имели очень благоприятное положение, от которого тяжело просто так отказаться. 
Но дисциплина не позволяла им выражать неповиновение. К тому же обычай 
раскуривани