шись, 
позвал кухарку.

– Эй, Матрена! Неси на стол! – густейшим басом заговорил Купец.

В ответ – гробовое молчание.

– Матрена, подавай на стол!..

Опять молчание. Заговорщики смущенно заерзали, смущение проникло и в зрительный 
зал. Зрители заинтересовались упрямой Матреной, которая с таким упорством не 
откликалась на зов хозяина, и затаив дыхание ждали.

Купец побледнел, покраснел, потом в третий раз гаркнул, уже переходя границы 
текста из 
пьесы:
– Матрена! Ты что ж, дурак, принесешь жрать или 
нет?
Вдруг за кулисами что-то завозилось, потом тихий, по внятный голос выразительно 
прошипел:
– Что же я тебе вынесу, дубина? Слопал все до спектакля, а теперь просишь.

В зале хихикнули. Япончик побледнел и помчался на другую сторону сцены. Там, у 
кулисы, стояла растерявшаяся кухарка – Мамочка.

– Неси, сволочь! Неси пустые тарелки, живо! – накинулся на нее Японец.

Между тем Купец, не имея мужества отступить от роли, продолжал заунывно 
взывать:
– Матрена! Подавай на стол, Матрена! Неси на стол.

Весь зрительный зал сочувствовал Офенбаху, попавшему в глупое положение, и 
вздох облегчения пронесся в рядах зрителей, когда одноглазая Матрена, гремя 
пустой посудой, показалась наконец на сцене. Спектакль наладился. Играли ребята 
прилично, и зрители были довольны.

Во втором действии, однако, опять произошла заминка.

В штаб красных пришла шпионка. Сцена изображала сумерки, когда Саша Пыльников, 
облаченный в шляпу с пером, таинственно появился перед зрителями. Он прошипел 
дьявольским голосом о конце владычества красных и подбежал к карте.

– Ага, план наступления, – хрипло пробормотал он.

Зрители притаились, зорко наблюдая за коварной лазутчицей из стана белых. Тут 
Саше понадобилось достать коробок и, чиркнув спичкой, при ее свете разглядывать 
план. И вот, в решительный момент он вдруг вспомнил, что спички находятся под 
юбкой, в кармане брюк.

Саша похолодел, но раздумывать было некогда, и, мысленно обозвав себя болваном, 
он полез в карман. Зал ахнул, испуганный таким неприличным поведением шпионки. 
Но тотчас же все успокоились, узрев под юбкой знакомые черные брюки.

Инцидент прошел благополучно, но, продолжая играть свою роль, Саша вдруг 
услышал за кулисами весьма отчетливый голос 
Япончика:
– Разве не говорил я, что Саша – круглый 
идиот?
Третье действие прошло без всяких осложнений, и пьеса кончилась.

Концертное отделение отменили, так как Кальмот разнервничался и порвал все 
струны на мандолине, а его номер был главным.

После спектакля гостей повели к