«Отличная память у этой старухи», — подумал Дюмон Дюрвиль.

И задал ей третий вопрос:

— Скажи, Томага, а не видала ли ты здесь каких-нибудь кораблей после Кука, но 
раньше д'Антркасто?

— Да, — ответила старуха. — После Кука, но раньше д'Антркасто к Тонгатабу 
подходили два корабля, на которых было очень много пушек. Командира этих 
кораблей мы называли Луиджи. Он приехал на берег и подарил моему отцу много 
железа. Отец принял его очень хорошо, но один воин убил младшего брата Луиджи и 
отнял у него молоток. Все младшие братья Луиджи стали стрелять и убили много 
наших воинов. Тогда Луиджи увел своих младших братьев на корабль и уплыл в море.


— Не помнишь ли ты, какое знамя было на кораблях Луиджи — с красными полосами, 
как у Кука, или белое, как у д'Антркасто?

— Помню, — твердо сказала колдунья. — На кораблях Луиджи было белое знамя.

— Это был Лаперуз, — решил Дюмон Дюрвиль. — На фрегатах Лаперуза развевались 
белые знамена королевской Франции!



Предатель

Он попрощался с Томагой и пошел назад, потрясенный всем услышанным.

Синглтон покинул его, обещав к вечеру приехать на корабль. Дюмон Дюрвиль сам 
повел свой отряд на берег, сопровождаемый большой толпой.

На берегу матросы, которых он оставил сторожить шлюпки, донесли ему, что в его 
отсутствие островитяне вели себя беспокойно и угрожающе. Капитан приказал 
немедленно спустить обе шлюпки на воду и ехать. Но тут оказалось, что одна из 
шлюпок, меньшая, рассохлась и течет. Ее необходимо было законопатить.

Дюмон Дюрвиль сел в большую шлюпку, а маленькую оставил матросам для починки.

— Когда почините, вернитесь на корабль, — сказал он и уехал.

Подъезжая к кораблю, он заметил на берегу суматоху.

Матросы, чинившие шлюпку, подверглись нападению толпы вооруженных ружьями 
островитян. Они связали моряков канатами и утащили в лес.

— Хорошо же! — вскричал Дюмон Дюрвиль. — За это предательство мне ответят ваши 
вожди! — и поднялся на палубу.

К нему подошел старший лейтенант, бледный и взволнованный.

— Капитан, — доложил он, отдавая честь, — вождь Тагофа сбежал.

— Как! — вскричал Дюмон Дюрвиль. — Ведь я приказал сторожить их!

— Мы сторожили у дверей каюты, — ответил лейтенант, — но он, очевидно, 
выпрыгнул в окно и уплыл.

Тут только Дюмон Дюрвиль понял, какой он сделал промах. Он забыл, что всякий 
полинезиец с легкостью может проплыть полторы мили, отделяющие корабль от 
берега.

— А Палу?

— Палу тоже хотел выпрыгнуть в окно, но он слишком толст. Он застрял в окне, 
словно пробка, и ни взад, ни вперед. Нам пришлось рубить топором раму, чтобы 
втащить его в каюту. Я приказал надеть на него кандалы и бросить в карцер.

На берегу все было в смятении. Островитяне толпились вокруг своей единственной 
пушки. В подзорную трубу Дюмон Дюрвиль увидел, что за пушкой стоят Тагофа и 
Синглтон. Синглтон вкатил в пушку снаряд и зажег фитиль. Грянул выстрел. Ядро 
пролетело между мачтами корабля.

— Изменник! — прошептал Дюмон Дюрвиль. И крикнул: — К пушкам!

Двадцать пушек правого борта выстрелили разом. Грохот был такой, что казалось, 
будто небеса раскололись пополам. Пушка, из которой стрелял Синглтон, была 
сбита с лафета и лежала в кустах.