Хижина Отако была еще больше, чем хижина Эмаи. Перед ее дверью горел огонь, 
вокруг которого сидело человек десять — двенадцать мужчин. Это были младшие 
вожди племени Таранаки. Они жарили большую свинью. Увидев гостей, они 
подвинулись и уступили им место возле костра.

Эмаи стал рассказывать о том, как Сегюи разрушил его деревню. Рассказывал он, в 
общем, правдиво, но необыкновенно хвастал храбростью и сказочной силой своих 
воинов. Врагов он называл собаками, свиньями, попугаями, акулами и с презрением 
говорил об их трусости, подлости, глупости. Свои достоинства он с редким 
благородством оставлял в тени, но зато своих друзей и родственников превозносил 
свыше всякой меры.

— Мой храбрый племянник Кайморо, — кричал он, — перебил сто шестьдесят этих 
вонючих псов и умер, как подобает умирать потомку великих героев.

Или:

— Гаула, мальчишка, никогда не бывавший в сражении, каждым ударом копья убивал 
трех этих глупых попугаев. Я хохотал, глядя, как толстые, словно свиньи, воины 
Сегюи убегали от ребенка, который недавно научился ходить. Они набросились на 
него целым войском, и только тогда он упал.

Эмаи поминутно вскакивал, размахивал мэром и показывал, как сражался каждый из 
его воинов. Но, несмотря на такие преувеличения, из его рассказа стали 
совершенно понятны те три причины, благодаря которым Сегюи оказался победителем.
 Во-первых, враги появились возле деревни на целые полторы недели раньше, чем 
их ожидали. Во-вторых, их было много. В-третьих, копьями и мэрами ничего не 
сделаешь против ружейных пуль.

— Неужели у всех были ружья? — спросил Отако.

— Почти у всех, — ответил Эмаи. — Если бы у них не было ружей, мы могли бы 
делать вылазки и не позволить им поджечь частокол.

Когда Эмаи рассказал о спасении своей дочери, о подземном ходе, все с уважением 
взглянули на Рутерфорда.

Но Рутерфорд не слушал слов Эмаи. Во время всего его рассказа он пристально 
разглядывал человека, который сидел тут же, возле костра, и жевал свинину.

Перья на голове незнакомца и татуировка на лбу свидетельствовали, что он был 
одним из младших вождей племени Таранаки. Плечи свои он покрыл циновкой, в руке 
держал мэр, у ног его лежало копье. Несколько раз во время рассказа Эмаи он 
вставлял короткие замечания и говорил по-новозеландски свободно, легко, 
правильно, как прирожденный новозеландец. Но кожа на лице этого человека, 
изрытая татуировкой, была не коричневая, а белая, как у самого Рутерфорда.

Когда свинью съели и все встали, чтобы идти спать, белокожий новозеландец 
подошел к Рутерфорду и сказал вполголоса по-английски:

— Приходи ко мне в хижину. Третья слева от ворот.



Беседа

Проведя ночь в хижине Отако, Рутерфорд встал на рассвете, когда все еще спали, 
и потел искать жилище белого новозеландца. Хижина, в которой жил белый, по 
внешнему виду ничем не отличалась от прочих хижин деревни. Рутерфорд 
остановился у входа.

— Заходи, — произнес кто-то на чистом английском языке.

Рутерфорд нагнулся и вошел. В полумраке он увидел человека, который сидел на 
сене, очевидно только что проснувшись. Рядом спала женщина, придерживавшая во 
сне руками двух маленьких спящих детей. В хижине был только один европейский 
предмет — превосходное двуствольное ружье, которое висело на стене.

— Садись, Рутерфорд, — сказал хозяин хижины.

Рутерфорд вздрогнул, услышав свое имя. Новозеландцы называли его Желтоголовым. 
Откуда этот человек может знать, как его зовут на самом деле?

— Кто сказал тебе, как меня зовут? — спросил он.

— Твой приятель Джон Уотсон, — ответил белый новозеландец. — Он рассказывал мне 
о вас всех. Я, вспомнив его слова, сразу узнал тебя по твоему росту и твоим 
рыжим волосам.