слов, прибывших с ними, допустил к себе прежде всех и даже пригласил на 
дружеский обед. За обедом некоторые из них упросили его спеть и наградили 
шумными рукоплесканиями. Тогда он заявил, что только греки умеют его слушать и 
только они достойны его стараний. Без промедления он собрался ехать в Грецию и 
пустился в путь. Тотчас по переезде он выступил в Кассиопе с пением перед 
алтарем Юпитера, а потом объехал одно за другим все состязания. Для этого он 
велел в один год совместить праздники самых разных сроков, хотя бы их пришлось 
повторять, и даже в Олимпии, вопреки обычаю, устроил музыкальные игры.

Когда он пел, никому не дозволялось выходить из театра, даже по необходимости. 
Поэтому, говорят, некоторые женщины рожали в театре, а многие, не в силах более 

его слушать и хвалить, перебирались через стены, так как ворота были заперты, 
или притворялись мертвыми, чтобы их выносили на носилках. Трудно поверить, как 
робел и трепетал он, выступая, как ревновал своих соперников, как страшился 
судей. Соперников он обхаживал, заискивал перед ними, злословил о них 
потихоньку, порой осыпал их бранью при встрече, словно равных себе, а тех, кто 
был искуснее его, старался даже подкупить. К судьям он перед выступлением 
обращался с величайшим почтением, уверяя, что он сделал все, что нужно, однако 
всякий исход есть дело случая, и они, люди премудрые и ученые, должны эти 
случайности во внимание не принимать. Судьи просили его мужаться, и он отступал,
 
успокоенный, но все-таки в тревоге: молчание и сдержанность некоторых из них 
казались ему проявлением недовольства и недоброжелательства, и он заявлял, что 
эти судьи ему подозрительны. При соревновании он тщательно соблюдал все 
порядки: 
не смел откашляться, пот со лба вытирал руками, а когда в какой-то трагедии 
выронил и быстро подхватил свой жезл, то в страхе трепетал, что за это его 
исключат из состязания, и успокоился лишь тогда, когда второй актер ему 
поклялся, что никто этого не заметил за рукоплесканиями и кликами народа. 
Победителем он объявлял себя сам, поэтому всякий раз он участвовал и в 
состязании глашатаев. А чтобы от прежних победителей нигде не осталось ни следа,
 
ни памяти, все их статуи и изображения он приказывал опрокидывать, тащить 
крюками и сбрасывать в отхожие места. Выступал он много раз и возницею, в 
Олимпии он правил даже упряжкой в десять лошадей. Правда, здесь он был выброшен 

из колесницы; его вновь туда посадили, но продолжать скачку он уже не мог и 
сошел с арены, однако, несмотря на это, получил венок. Отправляясь в обратный 
путь в 67 г., он подарил всей провинции свободу, а судьям - римское гражданство 

и немалую денежную награду: об этой милости он объявил в день Истмийских игр с 
середины стадиона.

Из Греции он вернулся в 68 г. в Неаполь, где выступил когда-то в первый раз, и 
въехал в город на белых конях через пролом в стене, по обычаю победителей в 
играх. Таким же образом вступил он и в Акций, и в Альбан, и в Рим. В Рим он 
въезжал на той колеснице, на которой справлял триумф Август, в пурпурной одежде,
 
в расшитом золотыми звездами плаще, с олимпийским венком на голове и пифийским 
- 
в правой руке; впереди несли остальные венки с надписями, где, над кем и в 
каких 
трагедиях или песнопениях он одержал победу, позади, как в овации, шли его 
хлопальщики, крича, что они служат Августу и солдатами идут в его триумфе. Он 
прошел через Большой цирк, для чего снес арку, через Велабр, форум, Пала-тин и 
храм Аполлона; на всем его пути люди приносили жертвы, кропили дорогу шафраном, 

подносили ему ленты, певчих птиц и сладкие яства. Священные венки он повесил в 
своих опочивальнях возле ложа, и там же поставил свои статуи в облачении 
кифареда. Но и после этого он не оставил своего усердия и старания: ради 
сохранения голоса он даже к солдатам всегда обращался лишь заочно через 
глашатая; занимался ли он делами или отдыхал, при нем всегда находился учитель 
произношения, напоминавший ему, что надо беречь горло и дышать через платок. И 
многих он объявлял своими друзьями или врагами, смотря по тому, охотно или 
скупо 
они ему рукоплескали.

Между тем правлению его приходил конец. Высадившись в Неаполе, он узнал о 
восстании галльских легионов во главе с Виндексом. Отнесся он к этому спокойно 
и 
беспечно: могло даже показаться, что он радовался случаю разграбить богатейшие 
провинции по праву войны. Но, когда к восстанию присоединились испанские 
легионы 
во главе с Гальбой, Нерон пал ниц и в душевном изнеможении долго лежал как 
мертвый, не говоря ни слова, а когда опомнился, то, разодрав платье, колотя 
себя 
по голове, громко кричал, что все уже кончено. Успокоившись затем немного, он 
сместил обоих консулов и один занял их место. Но и здесь Нерон остался верен 
себе - готовясь к галльскому походу, он прежде всего позаботился собрать телеги