еду 
и, когда они проходили мимо его ложа, осматривал их пристально и не спеша, как 
работорговец. Потом он при первом желании выходил из обеденной комнаты и 
вызывал 
к себе ту, которая больше всего ему понравилась, а вернувшись, еще со следами 
наслаждений на лице, громко хвалил или бранил ее, перечисляя в подробностях, 
что 
хорошего или плохого нашел он в ее теле.

Его государственные деяния были смесью нелепых чудачеств и злого фарса. Он 
словно задался целью смешать с грязью все, чем привыкли гордиться римляне, 
высмеять предания и обычаи, утрируя их до невероятной степени. Начать с того, 
что он присвоил множество прозвищ: его величали и "благочестивым", и "сыном 
лагеря", и "отцом войска", и "Цезарем благим и величайшим". Не довольствуясь 
этим, он объявил, что решил обожествить себя еще при жизни, не дожидаясь суда 
потомства, и распорядился привести из Греции изображения богов, прославленные и 

почитанием и искусством, в их числе даже Зевса Олимпийского, - чтобы снять с 
них 
головы и заменить своими. Палатинский дворец он продолжил до самого форума, а 
храм Кастора и Поллукса превратил в его прихожую и часто стоял там между 
статуями близнецов, принимая божеские почести от посетителей. Своему божеству 
он 
посвятил особый храм, где находилось его изваяние в полный рост. Он назначил 
жрецов, а должность главного жреца заставил отправлять по очереди самых богатых 

граждан.

Войной и военными делами он занялся один только раз в 39 г. совершенно 
неожиданно для всех. Гай ехал в Меванию посмотреть на источник и рощу Клитумна. 

Тут ему напомнили, что пора пополнить окружавший его отряд батавских 
телохранителей. Тогда ему и пришло в голову предпринять поход в Германию; без 
промедления, созвав отовсюду легионы и вспомогательные войска, произведя с 
великой строгостью новый повсеместный набор, заготовив столько припасов, 
сколько 
никогда не видывали, он отправился в путь. Двигался он то стремительно и быстро,
 
так что преторианским когортам иногда приходилось вопреки обычаям вьючить 
знамена на мулов, чтобы догнать его, то вдруг медленно и лениво, когда носилки 
его несли восемь человек, а народ из окрестных городов должен был разметать 
перед ним дорогу и обрызгивать пыль. Прибыв в лагеря, он захотел показать себя 
полководцем деятельным и строгим: легатов, которые с запозданием привели 
вспомогательные войска, уволил с бесчестием, старших центурионов, из которых 
многим оставались считанные дни до отставки, лишил звания под предлогом их 
дряхлости и бессилия, а остальных выбранил за жадность и сократил вдвое 
выслуженное ими жалованье. Однако за весь этот поход он не совершил ничего: 
только когда под его защиту бежал с маленьким отрядом Аминий, сын британского 
короля Кинобеллина, изгнанный отцом, он отправил в Рим пышное донесение, будто 
ему покорился весь остров, и велел гонцам не слезать с колесницы, пока не 
прибудут прямо на форум, к дверям курии, чтобы только в храме Марса, перед 
лицом 
всего сената передать его консулам. А потом, так как воевать было не с кем, он 
приказал нескольким германцам из своей охраны переправиться через Рейн, 
скрыться 
там и после дневного завтрака отчаянным шумом возвестить о приближении 
неприятеля. Все было исполнено: тогда он с ближайшими спутниками и отрядом 
преторианских всадников бросился в соседний лес, обрубил с деревьев ветки и, 
украсив стволы наподобие трофеев, возвратился при свете факелов. Тех, кто не 
пошел за ним, он разбранил за трусость и малодушие, а спутников и участников 
победы наградил венками. В другой раз он велел забрать нескольких мальчиков-
заложников из школы и тайно послать их вперед, а сам внезапно, оставив званный 
пир, с конницей бросился за ними и в цепях привел назад. Участникам этой погони 

он предложил занять место за столом, не снимая доспехов, и даже произнес, 
ободряя их, известный стих Вергилия:


Будьте тверды и храните себя
для грядущих успехов.


В то же время он гневным эдиктом заочно порицал сенат и народ за то, что они 
наслаждаются несвоевременными пирами, цирком, театром и отдыхом на прекрасных 
виллах, когда Цезарь сражается среди стольких опасностей. Наконец, словно 
собираясь закончить войну, он выстроил войско на морском берегу, и между тем, 
когда никто не знал и не догадывался, что он думает делать, вдруг приказал всем 

собирать раковины в шлемы и складки одежд - это, говорил он, добыча Океана, 
которую он шлет Капитолию и Палатину. В память победы он воздвиг высокую башню.