взял себе в товарищи по консульству; своего троюродного брата Тиберия Гемелла 
(родного внука Тиберия) в день его совершеннолетия усыновил и поставил главою 
юношества. Он помиловал осужденных и сосланных по всем обвинениям, оставшихся 
от 
прошлых времен. Должностным лицам он разрешил свободно править суд и даже 
сделал 
попытку восстановить народные собрания. Он облегчил налоги и многим 
пострадавшим 
от пожара возместил их убытки. Дважды устраивал он всенародные раздачи по 
триста 
сестерциев каждому римлянину. Устраивал он много раз и всевозможные зрелища на 
потеху всему народу. В первый же год Гай завершил строительство храма Августа, 
который Тиберий начал было строить, но так и не закончил, несмотря на то, что 
правил двадцать с лишним лет. При Гае же начали строить водопровод из области 
Тибура.

Но сделанное им добро ни в коей мере не могло перевесить тяжкий груз злодеяний 
и 
сумасбродств, которыми отмечены были остальные годы его самовластья.

Бабку Антонию, воспитавшую его, он вдруг невзлюбил, начал третировать и многими 

обидами и унижениями (а по мнению некоторых - и ядом) свел в могилу. После 
смерти он не воздал ей никаких почестей и из обеденного покоя любовался на ее 
погребальный костер.

Троюродного брата и приемного сына Тиберия он неожиданно казнил в 38 г., 
обвинив 
его в том, что от него пахнет лекарством и что он принял противоядие перед тем, 

как явиться на его пир (Светоний: "Калигула"; 9-16, 21, 23). Префекта 
преторианцев Макрона, доставившего ему власть, он принудил покончить жизнь 
самоубийством (Дион: 59; 10), а его жену и свою любовницу Эннию велел казнить. 
Точно так же он довел до самоубийства тестя Силана за то, что тот не захотел 
плыть вместе с ним в бурную погоду в Пандатерию за останками его матери. Дядю 
Клавдия он оставил в живых лишь на потеху себе.

Со всеми своими сестрами он жил в преступной связи, и на всех званных обедах 
они 
попеременно возлежали на ложе ниже его, а законная жена - выше его. Говорят, 
одну из них, Друзиллу, он лишил девственности еще подростком, и бабка Антония, 
у 
которой они росли, однажды застигла их вместе. Потом ее выдали за Луция Кассия 
Лонгина, сенатора консульского звания, но Гай отнял ее у мужа, открыто держал 
как законную жену и даже назначил ее во время болезни наследницей своего 
имущества и власти. Когда в 38 г. она умерла, он установил такой траур, что 
смертным преступлением считалось смеяться, купаться, обедать с родителями, 
женой 
или детьми. А сам он, не в силах вынести горя, внезапно ночью исчез из Рима, 
пересек Кампанию, достиг Сиракуз и с такою же стремительностью вернулся, с 
отросшими бородой и волосами. С этих пор все свои клятвы о самых важных 
предметах, даже в собрании перед народом и перед войсками, он произносил только 

именем божественной Друзиллы. Остальных двух сестер он любил не так страстно и 
почитал не так сильно: не раз он даже отдавал их на потеху своим любимчикам, а 
потом лицемерно осудил за разврат и, обвинив в намерении убить его, сослал на 
Понтийские острова.

О браках его трудно сказать, что в них было непристойнее: заключение, 
расторжение или пребывание в браке. Ливию Орестиллу, выходившую замуж за Гая 
Пизона, он сам явился поздравить, но тут же приказал отнять ее у мужа и через 
несколько дней отпустил, а два года спустя отправил в ссылку, заподозрив, что 
она за это время опять сошлась с мужем. Лоллию Павлину, жену Гая Меммия, кон-
сулярия и военачальника, он вызвал из провинции, прослышав, что ее бабушка была 

когда-то красавицей, тотчас развел с мужем и взял в жены, а спустя немного 
времени отпустил, запретив ей впредь сближаться с кем бы то ни было. С 
последней 
своей женой, Цезонни-ей, он сошелся в 39 г. Хотя она не отличалась ни красотой, 

ни молодостью и уже родила от другого мужа трех дочерей, он любил ее жарче 
всего 
и дольше всего за ее сладострастие и расточительность. Иногда он даже показывал 

ее голой своим друзьям. Именем же супруги он удостоил ее не раньше, чем она от 
него родила, и в один и тот же день объявил себя мужем и отцом ее ребенка.

Многочисленные связи его были также вызывающе бесстыдны, поскольку ни одной 
именитой женщины он не оставил в покое. Обычно он приглашал их с мужьями к 
о