Ну и  узел ты разрубил своею
саблей!  Черт бы  тебя побрал -  просто слов не хватает!  Боже милостивый!
Нет,  не могу удержаться! Поди сюда, дозволь себя еще раз обнять! Поверишь
ли,  я когда тебя впервые увидел, подумал: "Экий коротышка" А коротышка-то
каков оказался -  самого Богуна окоротил,  не моргнувши глазом! Нет больше
Богуна,  и следа не осталось, прах один, убит насмерть, вечная ему память,
аминь!
     И  Заглоба бросился обнимать и  лобызать Володыёвского,  а пан Михал,
растрогавшись, уже и Богуна готов был пожалеть; наконец, высвободившись из
объятий Заглобы, он сказал:
     - Конца-то мы не дождались, а он живучий - ну, как оклемается?
     - Побойся бога, что ты городишь, сударь! - вскричал Заглоба. - Я хоть
завтра поеду в Липков и препышные похороны устрою, только бы помер.
     - А какой толк ехать?  Раненого ж ты добивать не станешь? Сабля - она
не пуля: кто сразу дух не испустит, тот, глядишь, на ноги встанет. Сколько
раз так бывало.
     - Нет,  это никак невозможно!  Он ведь уже хрипеть начал,  когда мы с
тобой уезжали.  Ой,  нет,  быть такого не может!  Я  ж ему сам перевязывал
раны: видел, как грудь разворотило. Ты его выпотрошил, точно зайца. Ладно,
хватит об  этом.  Наше  дело  поскорей со  Скшетуским соединиться,  помочь
бедняге, утешить, покуда он вконец от тоски не извелся.
     - Либо в монастырь не ушел; он мне сам говорил об этом.
     - И  не  диво.  Я  бы  на  его  месте поступил точно так же.  Да,  не
встречалось мне рыцаря доблестнее его,  но  и  бессчастнее не встречалось.
Тяжкие, ой, тяжкие ему господь послал испытанья!..
     - Перестань,    ваша   милость,   -   попросил   слегка   захмелевший
Володыёвский, - а то у меня слезы на глаза набегают.
     - А у меня? - отвечал Заглоба. - Благороднейшая душа, а какой воин...
Да и она! Ты ее не знаешь... ненаглядную мою девочку.
     И  завыл густым басом,  потому что в самом деле очень любил Елену,  а
пан  Михал  вторил ему  тенорочком -  и  пили  они  вино,  перемешанное со
слезами,  а потом, понурясь, долго сидели в угрюмом молчанье, пока Заглоба
кулаком по столу не грохнул.
     - Чего это мы слезы льем, а, пан Михал? Богун-то убит!
     - И верно, - ответил Володыёвский.
     - Радоваться надо.  Последние  остолопы  будем,  если  теперь  ее  не
отыщем.
     - Едем, - сказал, вставая, маленький рыцарь.
     - Выпьем! - поправил его Заглоба. - Даст бог, еще деток ихних понесем
к купели, а все почему? Потому что Богуна зарубили.
     - Туда ему и дорога! - докончил Володыёвский, не заметив, что Заглоба
уже разделяет с ним честь победы над атаманом.


                                Глава XIV

     Наконец под  сводами варшавского кафедрального собора  прозвучало "Te
Deum laudamus" и "Монарх восшел на царствие",  зазвонили колокола, грянули
пушки -  и надежда вселилась в сердца. Пришел конец междуцарствию, времени
смутному и  тревожному,  особенно тяжкому для Речи Посполитой,  потому что
было  это  время всеобщего краха.  Те,  кого  дрожь пронимала при  мысли о
нависших над  страною опасностях,  теперь,  когда  выборы прошли с  редким
единодушьем,   облегченно  вздохнули.  Многим  казалось,  что  не  знающая
примеров междоусобица окончилась раз и  навсегда и  новому королю остается
лишь предать правому суду виновных.  Чаянья эти подкреплялись и поведением
самого   Хмельницкого.   Казаки  под   Замостьем,   продолжая  ожесточенно
штурмовать замок,  тем не менее заявляли во всеуслышание, что поддерживают
Яна Казимира.  Хмельницкий через посредство ксендза Гунцеля Мокрского слал
его величеству верноподданнические письма, а с иными посланцами - нижайшие
просьбы оказать милость ему  и  запорожскому войску.  Известно также было,
что  король,   следуя  политике  канцлера  Оссолинского,  намерен  сделать
казачеству немалые уступки.  Как некогда,  до разгрома под Пилявцами,  все
говорили только о войне, так теперь слово "мир" не сходило с уст. Блеснула
надежда, что после полосы бедствий наступит долгожданная передышка и новый
монарх залечит раны отечества.
     Наконец к  Хмельницкому с письмом от короля был отправлен Смяровский,
и вскоре разнеслась радостная весть,  будто казаки, сняв осаду с Замостья,
отступают на Украину,  где будут спокойно ожидать королевских распоряжений
и  решенья комиссии,  которая должна заняться рассмотрением их  претензий.
Казалось,  гроза пронеслась,  и  над  страною,  предвещая тишину и  покой,
засияла семицветная радуга.
     Не было, правда, недостатка в дурных приметах и предсказаньях, однако
среди  наставшего  благоденствия  они  оставлялись  без  внимания.  Король
отправился  в  Ченстохову,   чтобы  первым  делом  поблагодарить  небесную
заступницу за избрание на престол и вверить себя дальнейшему ее попеченью,
а  оттуда поехал на  коронацию в