ать пану Подбипятке,
чтоб ему больше посчастливилось.
     - А где сейчас пан Подбипятка? - тихо спросила Ануся, потупив глазки.
     - Со  Скшетуским в  Замостье;  он  произведен в  наместники и  обязан
состоять при своей хоругви,  но если б знал, кого здесь повстречает, богом
клянусь,  взял  бы  отпуск и  стремглав полетел за  нами.  Предан он  тебе
всемерно и самых добрых чувств достоин.
     - А на войне с ним... ничего не приключилось худого?
     - Кажется мне,  не о  том милая барышня спросить хочет,  а про те три
головы узнать, что он снести собирался?
     - Не верю я, что намеренье его серьезно.
     - И  напрасно,  любезная панна,  без этого ничего не будет.  А случая
кавалер  сей  весьма  усердно  ищет.  Мы  специально  ездили  глядеть  под
Махновкой,  как он в самой гуще сражения бьется; даже князь с нами поехал.
Поверь,  я повидал много сражений,  но такой бойни,  верно, до конца своих
дней не увижу. А когда опояшется твоим шарфом, страх что вытворяет! Найдет
он свои три головы, будь спокойна.
     - Дай бог каждому найти то, что ищет! - со вздохом сказала Ануся.
     Вздохнул и  Володыёвский,  возведя очи  к  небу,  но  тот  же  час  с
удивлением перевел взор в противоположный угол комнаты.
     Из угла глядело на него грозное и сердитое лицо какого-то незнакомца,
украшенное огромным  носом  и  усищами,  двум  метелкам подобным,  каковые
быстро шевелились, словно от сдерживаемого гнева.
     Нетрудно было испугаться и носа этого,  и глаз,  и усов, но маленький
Володыёвский не  робкого был  десятка,  посему,  как  было  сказано,  лишь
удивился и спросил, оборотившись к Анусе:
     - А  это что за личность вон там,  в  углу напротив?  Глядит на меня,
точно с  потрохами проглотить хочет,  и  усищами шевелит,  как  старый кот
перед куском сала...
     - Этот? - спросила Ануся, показав белые зубки. - Да это пан Харламп.
     - Что еще за язычник?
     - Никакой он  не язычник,  а  литвин,  ротмистр из хоругви виленского
воеводы.  Ему до самой Варшавы приказано нас сопровождать и там дожидаться
воеводу. Не советую, сударь, ему заступать дорогу - людоед это страшный.
     - Вижу,  вижу.  Но коль людоед,  почему на меня зубы точит? - здесь и
пожирней найдутся.
     - Потому что... - сказала Ануся и рассмеялась тихонько.
     - Что - потому что?
     - Потому что в меня влюблен и сам мне сказал, что всякого, кто ко мне
приблизится,  в куски изрубит.  И сейчас, поверь, лишь присутствие князя с
княгиней его сдерживает, а не то бы немедля к тебе прицепился.
     - Вот те на!  -  весело воскликнул Володыёвский.  -  Значит, так оно,
панна Анна?  Ой,  недаром,  видать,  мы пели: "Ты жесточе, чем орда, corda
полонишь всегда!" Помнишь?  Ох,  любезная барышня, шагу ступить не можешь,
чтоб кому-нибудь не вскружить головы!
     - На свою беду! - ответила, потупясь, Ануся.
     - Ах, лицемерка! А что на это скажет пан Лонгинус?
     - Разве я  виновата,  что пан Харламп этот меня преследует?  Я его не
терплю и смотреть на него не желаю.
     - Ну,  ну!  Гляди,  сударыня,  как бы  из-за тебя не пролилась кровь.
Подбипятка кроток,  словно агнец, но, когда дело чувств коснется, лучше от
него держаться подальше.
     - Пусть хоть уши ему отрубят, я только рада буду.
     Сказавши так,  Ануся покружилась,  как юла,  на  месте и  упорхнула в
другой конец комнаты к некоему Карбони, лекарю княгини, которому принялась
живо что-то  нашептывать,  итальянец же вперил глаза в  потолок,  словно в
экстазе.
     К  Володыёвскому  тем  временем  подошел  Заглоба  и  ну  подмигивать
здоровым своим оком.
     - Что за пташка, пан Михал? - спросил он.
     - Панна Анна Борзобогатая-Красенская, старшая фрейлина княгини.
     - Хороша,  чертовка,  глазки точно вишенки, ротик как нарисованный, а
шейка - уф!
     - Ничего, ничего!
     - Поздравляю, ваша милость!
     - Оставь, сударь. Это невеста Подбипятки... как бы невеста.
     - Подбипятки? Побойся бога! Он ведь обет целомудрия дал. Да и при той
пропорции, что между ними, ему только в кармане ее носить! Иль на усах она
у него примоститься может, как муха. Скажешь тоже...
     - Погоди,  он еще у  нее по струнке ходить будет.  Геркулес посильней
был, и то белы ручки охомутали.
     - Лишь бы  рогов ему  не  наставила.  Впрочем,  тут я  первый приложу
старанья, не будь я Заглоба!
     - Не тревожься,  таких еще немало найдется.  Однако шутки шутками,  а
она девица благонравная и  из хорошего дома.  Ветреница,  конечно,  но что
ж... Молодо-зелено, да и весьма прелестна.
     - Благородная ты душа,  оттого и хвалишь...  Но и вправду -  чудо как
мила пташка!
     - Красота притягивает людей.  Вон тот ротмистр, exemplum*, без памяти
влюблен как будто.
     _______________
          * например (лат.).

     - Ба!  Погляди лучше на того ворона,  с коим она беседует,  - это еще
что за дьявол?
     - Итальянец Карбони, княгинин лекарь.
     - Ишь,  как  сияет -  что твоя медная сковородка,  а  глазищи точно в
delirium* закатывает.  Эх,  плохи дела  пана  Лонгина!  Я  в  этом кое-что
смыслю, хорошую