ун.  - Что я, мужик какой - девицу без
попа неволить или не стать меня на то,  чтобы в Киеве обвенчаться?  Не для
мужика ты ее в Бар привел, а для гетмана и атамана...
     "Хорошо!" - подумал Заглоба.
     После чего повернул голову к Богуну и молвил:
     - Прикажи меня развязать.
     - Полежи,  полежи,  тебе  ехать  скоро,  а  старому человеку не  грех
отдохнуть перед дорогой.
     - Куда ж ты меня везти хочешь?
     - Ты мой друг,  и повезу я тебя к другому своему дружку, к Кривоносу.
Уж мы с ним позаботимся, чтоб тебе хорошо было.
     - Жарко мне будет! - буркнул шляхтич, и опять мурашки забегали у него
по телу.
     Подумав, он заговорил снова:
     - Знаю я,  ты на меня зло таишь, а понапрасну, видит бог, понапрасну.
Жили  мы  с  тобой  вместе?  Жили,  и не один в Чигнрине выпили жбан меду,
потому как я тебя возлюбил,  ровно сына,  за удаль твою и отвагу - второго
такого рыцаря не сыскать во всей Украине. Вот так-то! Когда я тебе, скажи,
поперек становился? Не поехал бы тогда с тобою в Разлоги, мы б по сей день
пребывали в доброй приязни. А зачем поехал? Из расположения к тебе только.
И не осатаней ты,  не пореши тех  несчастных,  господь  не  даст  соврать:
никогда  б  я  у  тебя  не  стал  на  дороге.  Что за радость в чужие дела
мешаться!  Чем кому другому,  уж лучше бы тебе девушка досталась. Но когда
ты вознамерился взять ее басурманским манером,  во мне совесть заговорила:
дом-то как-никак шляхетский.  Ты бы сам на моем месте не поступил иначе. Я
тебя  мог  на  тот  свет отправить с большею для себя корыстью - а ведь не
сделал этого, не сделал! Потому что шляхтич, да и позорно это. Постыдись и
ты  надо  мною глумиться - знаю я,  что ты замыслил.  И без того девушка в
твоих руках - чего же ты от меня хочешь?  Разве ж я ее - сокровище твое  -
не  берег  как  зеницу  ока?  Ты ее уважил,  значит,  не потерял совесть и
рыцарской дорожишь честью,  но как потом руку ей подашь,  обагренную  моею
невинной  кровью?  Как скажешь:  я того человека,  что тебя сквозь сонмища
холопов и татар провел,  мученьям предал? Поимей же стыд, освободи меня из
пут  этих,  верни отнятую вероломством свободу.  Молод ты еще и не знаешь,
что тебя в жизни ждет,  а за мою смерть господь тебя покарает: лишит того,
что тебе всего дороже.
     Богун поднялся со скамьи,  белый от ярости,  и, приблизясь к Заглобе,
проговорил сдавленным от бешенства голосом:
     - Ах  ты,  свинья поганая,  да я  с  тебя велю три шкуры содрать,  на
медленном огне изжарю, к стене приколочу, разорву в клочья!
     И  в  припадке  безумия  схватился за  висевший  у  пояса  нож,  сжал
судорожно в  кулаке рукоятку -  и вот уже острие сверкнуло у Заглобы перед
глазами, но атаман сдержал себя, сунул нож обратно в ножны и крикнул:
     - Эй, ребята!
     Шестеро запорожцев вбежали в горницу.
     - Взять это ляшское падло и в хлев кинуть. И чтоб глаз не спускали!
     Казаки подхватили Заглобу,  двое за руки и за ноги,  третий - сзади -
за волосы,  и, вытащив из горницы, пронесли через весь майдан и бросили на
навозную кучу в стоящем поодаль хлеве. После чего дверь закрылась и узника
окружила кромешная темнота -  лишь в  щели между бревнами да сквозь дыры в
соломенной крыше  кое-где  сочился слабый ночной свет.  Через минуту глаза
Заглобы привыкли ко мраку.  Он огляделся вокруг и увидел,  что в хлеву нет
ни свиней,  ни казаков.  Голоса последних,  впрочем,  явственно доносились
из-за всех четырех стен.  Видно,  хлев был плотно обставлен стражей, и тем
не менее Заглоба вздохнул облегченно.
     Прежде всего,  он был жив.  Когда Богун сверкнул над ним ножом, он ни
на секунду не усомнился,  что настал его последний час,  и  препоручал уже
душу  богу,   в  чрезвычайном,   правда,   страхе.  Однако,  видно,  Богун
приуготовил ему смерть поизощреннее.  Он  не только отмстить жаждал,  но и
насладиться мщением тому,  кто возлюбленную у  него отнял,  бросил тень на
его молодецкую славу,  а самого его выставил на посмешище,  спеленав,  как
младенца.  Весьма  печальная  перспектива открывалась перед  Заглобой,  но
покамест он утешался мыслью,  что еще жив,  что,  вероятно,  его повезут к
Кривоносу и лишь там подвергнут пыткам, - а стало быть, впереди у него еще
дня два, а то и побольше, пока же он лежит себе одинешенек в хлеву и может
в ночной тишине какой-нибудь фортель придумать.
     То была единственная хорошая сторона дела, но, когда Заглоба о дурных
подумал, мурашки снова забегали у него по телу.
     Фортели!..
     - Кабы в этом хлеву кабан или свинья валялись,  - бормотал Заглоба, -
им куда было б  легче -  небось бы к  собственной сабле вязать их никто не
подумал. Скрути так самого Соломона, и тот не мудрей своих штанов окажется
или моей подметки.  Господи,  за  что мне такое наказанье!  Изо всех,  кто
живет на свете, я с одним этим злодеем меньше всего мечтал повстречаться -
и на тебе, привалило счастье: как раз его-то и встретил. Ох, и выделает он
мою шкуру -  помягче лучшего сукна.  Попадись я к кому другому - тотчас бы
объявил, что пристаю к смуте, а потом бы дал деру. Но и другой навряд ли б
поверил, а об этом и говорить не стоит! Ой, недаром сердце в пятки уходит.
Черт меня сюда принес -  о