грохот бешено вертящегося колеса.
     - Синяя у моего брата головушка, с и н е н ь к а, вороны его клюют! -
сказала ведьма.
     - Еще что видишь?
     - Ничего...  Ой,  какой синий!  Уху!  Уху!  В колесе дубовом,  в пене
белой, в тумане ясном, покажися... Вижу.
     - Что?
     - Битва! Ляхи бегут от казаков.
     - А я за ними?
     - И  тебя вижу.  Ты  с  маленьким рыцарем схватился.  Эгей!  Берегись
маленького рыцаря.
     - А княжна?
     - Нету ее. А вон снова ты, а рядом тот, что тебя обманет лукаво. Друг
твой неверный.
     Богун  то  на  пенные  разводы глядел,  то  Горпыну пожирал глазами и
напрягался мыслью, чтобы ворожбе поспособить.
     - Какой друг?
     - Не вижу. Не разберу даже, молодой или старый.
     - Старый! Вестимо старый!
     - Может, и старый.
     - Тогда  я  знаю,  кто это.  Он меня уже раз предал.  Старый шляхтич,
борода седая и на глазу бельмо.  Чтоб ему сдохнуть!  Только он мне не друг
вовсе!
     - Подстерегает тебя -  опять показался. Погоди! Вот и княжна! Вона! В
рутовом венке, в белом платье, а над нею ястреб.
     - Это я.
     - Может, и ты. Ястреб... Али сокол? Ястреб!
     - Я это.
     - Погоди.  Ничего  не  видать  больше...  В  колесе дубовом,  в  пене
белой... Ого! Много войска, много казаков, ой, много, как деревьев в лесу,
как в степи бодяка, а ты надо всеми, три бунчука перед тобою несут.
     - А княжна при мне?
     - Нету ее, ты в военном стане.
     Снова наступило молчанье. От грохота колеса вся мельница содрогалась.
     - Эка,  крови-то сколько,  крови!  Трупов не счесть,  волки над ними,
вороны!  Мор пришел страшный!  Куда ни глянь,  одни трупы!  Трупы и трупы,
ничего не видать, все кровью залито.
     Внезапно порыв ветра смахнул туман с колеса, и тут же на пригорке над
мельницей появился с вязанкою дров на плечах уродище Черемис.
     - Черемис, опусти заставку! - крикнула девка.
     И,  сказавши так,  пошла умыть лицо и руки,  а карлик меж тем усмирил
воду.
     Богун сидел задумавшись. Очнулся только, когда подошла Горпына.
     - Больше ничего не видала? - спросил он ее.
     - Что показалось, то показалось, дальше и глядеть не надо.
     - А не врешь?
     - Головой брата клянусь,  правду сказала.  На кол Донца посадят -  за
ноги привяжут к волам и потащат.  Эх,  жаль мне тебя, братец. Да не одному
ему написана смерть-то!  Экая показалась тьма трупов!  Отродясь не  видела
столько! Быть великой войне на свете.
     - А у нее, говоришь, ястреб над головою?
     - Ну.
     - И сама в венке была?
     - В веночке и в белом платье.
     - А откуда ты знаешь,  что я -  этот ястреб?  Может, тот лях молодой,
шляхтич, о котором ты от меня слыхала?
     Девка насупила брови и задумалась.
     - Нет,  - сказала она,  тряхнув головою,  - к о л и  б  б у в  л я х,
т о  б и  б у в  о р е л.
     - Слава  богу!  Слава богу!  Ладно,  пойду к  ребятам,  велю  лошадей
готовить в дорогу. Стемнеется, и поедем.
     - Беспременно, значит, решил ехать?
     - Хмель приказывал, и Кривонос тоже. Сама видела: быть великой войне,
да и в Баре я про то ж прочитал в письме от Хмеля.
     Богун  на  самом  деле  читать не  умел,  но  стыдился этого -  слыть
простецом атаману не хотелось.
     - Ну и езжай!  -  сказала ведьма. - Счастливый ты - гетманом станешь:
три бунчука над тобой как свои пять пальцев видала!
     - И гетманом стану,  и княжну  з а  ж i н к у  возьму  -  не  мужичку
брать же.
     - С  мужичкой ты б не так разговаривал -  а с этой робеешь.  Ляхом бы
тебе уродиться.
     - Я  ж е  н е  г i р ш и й.
     Сказавши так,  Богун пошел к своим молодцам в конюшню,  а Горпына - к
плите, стряпать.
     К вечеру лошади были готовы в дорогу, но атаман не спешил с отъездом.
Он сидел на груде ковров в  светлице с  торбаном в  руке и  глядел на свою
княжну,  которая уже поднялась с  постели,  но,  забившись в дальний угол,
шептала молитву,  нисколько не обращая внимания на атамана, будто его и не
было вовсе.  Он  же со своего места следил за каждым ее движеньем,  каждый
вздох ловил -  и сам не знал,  что с собою делать.  Всякую минуту открывал
рот,  намереваясь завести разговор,  но слова застревали в горле.  Смущало
атамана бледное,  немое лицо суровостью своею,  что  затаилась в  бровях и
устах.  Таким его  Богун не  видывал прежде.  И  невольно припомнились ему
былые вечера в  Разлогах,  словно въяве в  памяти встали.  Вот сидят они с
Курцевичами за  дубовым столом.  Старая  княгиня подсолнухи лущит,  князья
кидают кости из чарки,  он же,  все равно как сейчас,  с прекрасной княжны
глаз не сводит.  Но в те времена и он бывал счастлив - в те времена, когда
он рассказывал,  как ходил с сечевиками в походы,  она слушала,  а порой и
взор  черных  своих  очей  на  его  лицо  обращала,  и  малиновые ее  уста
приоткрывались,  и видно было,  что рассказы эти ей интересны. Теперь же и
не взглянет.  Тогда,  бывало,  когда он на торбане играл, она и слушала, и
глядела,  а у него аж таяло сердце.  И вот ведь чудеса какие:  невольница,
его полонянка, - приказывай, что пожелаешь! - но тогда он, казалось, ближе
ей был,  чуть ли не ровней!  Курцевичи были ему братья, стало быть, и она,
ихняя сестра,  не только зозулей,  горлицей, милушкой чернобровой для него
была,  но  и  сродственницей как  бы.  А  нынче  сидит  перед ним  гордая,
пасмурная,  безмолвная,  немилосердная панна.  Ой,  закипает в  нем  гнев,
закипает!  Показать бы ей, как казаком гнушаться, но он жестокосердную эту
панну любит,  кровь за нее готов отдать, и сколько б ни вздымал