и среди золотых и радужных
видений славы,  среди грома грядущих побед,  среди предчувствий величия  и
могущества так неотвязно взывают в душе его:  "О,  стой, несчастный!"? Что
означает тревога  эта,  бесстрашную  грудь  его  содроганием  беспокойства
некоего  охватывающая?  Что  означает  - тогда,  как он самым отчетливым и
убедительным образом доводит себе,  что обязан принять  власть,  -  чей-то
шепот,  в безднах совести его нашептывающий: "Обольщаешься! Гордость тобою
движет, сатана гордыни царства тебе сулит!"?
     И  снова страшная борьба разыгрывается в душе князя,  снова обуревает
его стихия тревоги, неуверенности и сомнения.
     Что делает шляхта,  к нему,  а не к региментариям спешащая?  Попирает
закон. Что делает армия? Нарушает дисциплину. И он, гражданин, он, солдат,
должен возглавить беззаконие?  Должен прикрыть его  своим  именем?  Должен
сделаться примером безнаказанности, своеволия, неуважения к законам, а все
затем лишь,  чтобы власть  на  два  месяца  раньше  захватить,  ибо,  если
королевич  Карл  будет  посажен  на трон,  власть эта и так его не минует?
Ужели должен он подавать столь ужасный пример грядущим векам? Что же тогда
будет? Сегодня так поступил Вишневецкий, завтра - Конецпольский, Потоцкий,
Фирлей,  Замойсхий или Любомирский.  А если каждый без оглядки на закон  и
послушание,  собственной  амбиции лишь угождая,  действовать начнет,  если
дети пойдут по дорожке отцов и дедов,  что за  будущее  ожидает  сей  край
несчастный?  Червь  своеволия,  безначалия,  своекорыстия  и  без того уже
источил  ствол  Речи  Посполитой.  Труха  сыплется  под  секирой   усобицы
гражданской,  усохшие сучья валятся.  Что же будет, если те, кто древо это
должен оберегать - пуще глаза беречь,  - сами огонь  подкладывать  станут?
Что же это будет? Иисусе! Иисусе!
     Хмельницкий тоже  общественным благом прикрывается,  а  сам  только и
делает, что против закона и власти восстает.
     Содрогание проходит по телу князя. Он заломил руки: "Ужли суждено мне
быть вторым Хмельницким, Христе боже?!"
     Но Христос голову на грудь свесил и молчит,  такой горемычный, словно
бы его вот-вот распяли.
     Князь продолжает терзаться. Если он захватит власть, а канцлер, сенат
и  региментарии объявят его предателем и  бунтовщиком,  что же будет?  Еще
одна  усобица?  А  если на  то  пошло,  разве же  Хмельницкий величайший и
грознейший враг  Речи  Посполитой?  Ведь неоднократно обрушивались на  нее
куда более страшные напасти,  ведь, когда двести тысяч железных немцев шли
под  Грюнвальдом на  полки Ягелловы,  когда под  Хотином пол-Азии вышло на
побоище,  гибель куда более неминучей казалась, а где они, эти губительные
полчища? Нет! Речь Посполитая войны не страшится, и не войны ее сгубят. Но
отчего же при таковых победах, при таковой силе сокрытой, такой славе она,
разгромившая крестоносцев и турок, столь слабой нынче и беспомощной стала,
что перед каким-то казаком согнула колени, что соседи рвут ее границы, что
смеются над нею народы,  что к  голосу ее  никто не прислушивается,  гневу
значения не придает, а только погибель ее предвидят?
     О!  Это же кичливость и амбиции магнатов,  это же самоуправство,  это
своеволие тому причиной.  Опаснейший враг -  не Хмельницкий, но внутренний
беспорядок,  но своеволие шляхты,  но немногочисленность и  расхлябанность
войска,     горлодерство    сеймов,    дрязги,    раздоры,    неразбериха,
неповоротливость,  своекорыстие и непослушание, непослушание прежде всего!
Дерево гниет и трухлявеет с сердцевины. Проходит немного времени, и первая
буря валит его,  но преступен тот, кто к этому руку приложит, проклят, кто
пример подаст, проклят он и дети его до десятого колена!
     Ступай  же,   победитель  под  Немировом,   Погребищем,  Махновкой  и
Староконстантиновом,   ступай,   князь-воевода,   иди,  отнимай  власть  у
региментариев,  растопчи закон и  уважение к власть имущему,  подай пример
потомкам, как раздирать нутро собственной матери.
     Страх,  отчаяние и безумие исказили лицо князя...  Он страшно крикнул
и, вцепившись в собственные волосы, рухнул во прах перед Христом.
     И каялся князь,  и бился достойною головою в каменный пол, а из груди
его исторгался глухой голос:
     - Господи!  Помилуй меня,  грешного! Господи! Помилуй меня, грешного!
Господи! Помилуй меня, грешного!..
     Румяная заря уже вышла на небеса,  а  скоро и золотое солнце осветило
залу. В карнизных нишах подняли гомон воробьи и ласточки. Князь поднялся с
пола и отправился будить слугу своего, Желенского, спавшего за дверью.
     - Беги,   -  сказал  он  ему,  -  к  вестовым  и  вели  созвать  сюда
полковников,  и  квартовых и  ополченских,  какие только есть в  замке и в
городе.
     Спустя два часа зала стала заполняться усатыми и  бородатыми воинами.
Из княжеских людей пришли старый Зацвилиховский, Поляновский, Скшетуский с
паном  Заглобой,   Вурцель,  оберштер  Махницкий,  Володыёвский,  Вершулл,
Понятовский.  -  почти все офицеры,  включая даже хорунжих,  кроме Кушеля,
посланного в  разъезд на Подолье.  Из квартовых были Осинский и  Корицкий.
Многих из знатной шляхты и  ополчения не удалось с перин стащить,  но этих
все-таки тоже собралось немало,  а  среди них знать из  разных уделов,  от