л и поранил, точно собаку какую, а
я ведь не хам небось.  Уж доведется ему от моей руки погибнуть,  разве что
его прежде кто другой прикончит.  И еще скажу я вашей милости, что сто раз
была  у  меня возможность,  ведь часто возле него,  кроме меня,  никого не
было.  Сижу, бывало, и думаю, не пырнуть ли? Да только совестно убивать на
одре лежащего.
     - Весьма похвально с  твоей стороны,  что ты его aegrotum et inermem*
не убил. Холопский это был бы поступок, не шляхетский.
     _______________
          * больного и безоружного (лат.).

     - То-то  и  оно,  ваша милость!  Я,  знаете,  тоже так  решил.  Еще и
вспомнил,  что,  когда родители меня напутствовали,  дедушка тоже, значит,
перекрестил меня и  сказал:  "Помни,  дуролом,  что ты шляхтич,  и амбицию
имей,  служи верно,  а помыкать собою никому не дозволяй".  Сказал он еще,
что,  когда шляхтич по-холопски поступает,  господь наш Иисус плачет.  А я
назидание  запомнил  и  всегда  ему  следую.  Так  что  оказиями  пришлось
пренебречь.  А  доверие меж нами все больше!  Бывало,  спрашивает он меня:
"Чем я тебе, мол, отплачу?" А я на это: "Чем, ваша милость, пожелаете". И,
не могу обижаться,  одарил он меня щедро,  а  я взял,  потому что опять же
рассудил так:  зачем в разбойничьих руках оставлять-то? А на него глядя, и
другие меня тоже одаряли,  потому что,  скажу я вашей милости,  там никого
так не любят, как его, и низовые, и чернь, хотя во всей Речи Посполитой не
найдется шляхтича, который бы таково чернь, как он, презирал...
     Тут  Редзян  принялся головою качать,  словно бы  что-то  вспоминая и
чему-то удивляясь, а спустя минуту продолжил:
     - Чудной это человек,  и  надобно признаться,  что повадка у него как
есть  шляхетская.  А  уж  панну он  любит!  Ой  любит!  Святый боже!  Чуть
выздоровел,  сразу к  нему Донцова сестра гадать пришла.  И  нагадала,  да
только ничего путного.  Бесстыжая она  дылда,  с  нечистым якшается...  Но
девка ядреная.  Смеется,  словно кобыла на лугу ржет,  только зубищи белые
скалит,  а здоровенная такая,  что панцирь разорвать может,  а идет когда,
земля прямо трясется.  И, видать, попущением божьим по душе я ей пришелся,
наружность ей моя приглянулась. Так она, бывало, мимо не пройдет, чтобы за
шею меня или за  рукав не  потянуть или не пихнуть,  а  иногда прямо так и
говорит: "Пошли!" А я боюся, как бы нечистый мне на стороне где-нибудь шею
не свернул,  ведь тогда все,  что я  собрал,  пропадет сразу.  Вот я  ей и
отвечаю:  "Мало тебе других!"  А  она:  "Приглянулся ты мне,  хотя и дитя!
Приглянулся  мне!"  -   "Пошла  прочь,  кобыла!"  А  она  опять  за  свое:
"Приглянулся мне! Приглянулся мне!"
     - И ты видал ворожбу?
     - Видал,  слыхал. Дым какой-то валит, шип, визг, тени какие-то, прямо
ужас берет.  Она в середке стоит,  брови черные насупит и повторяет:  "Лях
при ней! Лях при ней! Чилу! Хуку-чиху!.. Лях при ней!" Или пшеницы на сито
насыплет и глядит,  а зерна,  как мураши,  шевелятся,  а она опять: "Чилу!
Хуку!  Чилу!  Лях при ней!" Ой,  мой сударь!  Не будь он таковой  негодяй,
жалко было бы и глядеть на его отчаяние после ворожбы каждой.  Побледнеет,
бывало,  как полотно, навзничь упадет, руки над головою заломит и голосит,
и  скулит,  и  умоляет,  и  прощения  у барышни просит.  За то,  мол,  что
насильником в Разлоги явился, что братьев ее перебил. "Где ты, зозуля? Где
ты,  ненаглядная? - говорит. - Я бы тебя на руках носил, а теперь не жизнь
без тебя!.. Уж я тебя, - причитает, - пальцем не трону, рабом твоим стану,
лишь  бы  только глядеть на тебя!" Или же пана Заглобу вспомнит - и зубами
заскрежещет, и ложе кусает, покамест сон его не сморит. Только он еще и во
сне стонет да вздыхает.
     - Значит, она ему ни разу удачу не нагадала?
     - Что потом было,  не знаю,  потому как он выздоровел,  а  я  от него
отцепился. Приехал ксендз Лашко, и Богун меня в благодарность с ним в Гущу
отпустил.  Они там,  лиходеи,  знали,  что у меня из разного добра кое-что
имеется, да и я тоже не скрывал, что еду родителям вспомоществовать.
     - И не ограбили тебя?
     - Может бы,  и ограбили,  но, по счастью, татар там не было, а казаки
из  страха перед Богуном не  посмели.  К  тому же они меня вовсе за своего
держали.  Ведь  мне  сам  Хмельницкий повелел слушать и  доносить,  что  у
воеводы брацлавского будет говориться, если какие господа съедутся... Чтоб
он палачу достался!  Приехал я,  значит,  в Гущу,  а тут подошли передовые
отряды Кривоноса и отца Лашка убили,  а я половину добра своего закопал, а
с половиной сюда сбежал, узнав, что ваша милость бьет ихних возле Заслава.
Хвала господу,  что я  вашу милость в  добром здравии и  расположении духа
застал и  что свадебка вашей милости близко...  Это уж  всему худому конец
настанет.  Говорил я злодеям, которые на князя, господина нашего, шли, что
обратно не вернутся. Получили теперь! Может, и война тоже скоро кончится?
     - Где там! Теперь с самим Хмельницким заваривается.
     - А ваша милость после свадьбы будет воевать?
     - А ты думал, я труса праздновать после свадьбы буду?
     - Эй, не думал! Знаю я, что если кто и будет праздновать, так не ваша
милость;  я к слову спросил, потому как отвезу вот родителям, что накопил,
и  тоже с  вашей милостью пойти хочу.  Вдруг да господь мне за обиду мою с
Богуном расквитаться поможет. Ведь если вероломно не пристало, то где же я
его найду, как не на поле брани. Он прятаться не станет...
     - Неужто ты такой завзятый?
     - Каждый пускай при своем остается.  А я раз для себя решил,  так