зиться и  мерещиться.  Странные  картины  начали  являться Скшетускому.
Сперва ему показалось,  что он в Лубнах,  что никуда из них не уезжал, что
находится в  цейхгаузе,  в своей комнате,  а Редзян,  как всегда по утрам,
возится с его одеждой и готовит ее к пробуждению хозяина.
     Явь,  однако,  потихоньку стала разгонять грезы. Рыцарь вспомнил, что
находится в Сухоринцах, а не в Лубнах, и только фигура слуги не растаивала
в  сумраке и  неотвязно чудилась пану  Скшетускому сидевшей под  окном  на
скамейке и  смазывающей ремешки панциря,  каковые от  жары  очень и  очень
скукожились.
     Решив,   что  сонное  видение  попросту  не  желает  отвязаться,  пан
Скшетуский снова закрыл глаза.
     Спустя минуту он их открыл. Редзян по-прежнему сидел у окна.
     - Редзян! - крикнул пан Ян. - Ты ли это или твой дух?
     А парнишка,  испугавшись внезапного окрика,  панцирь на пол со стуком
уронил, руки раскинул и сказал:
     - О  господи!  С чего это его милость так кричит?  Какой там еще дух?
Живой я и здоровый.
     - И вернулся?
     - А разве ваша милость меня выгонял?
     - Иди сюда, дай же я тебя обниму!
     Верный слуга бросился к  своему господину и обнял его колени,  пан же
Скшетуский в великой радости целовал его в голову и повторял:
     - Живой! Живой!
     - О ваша милость! Слов я от радости не нахожу, вашу милость в здравии
видя...  Господи! Ваша милость так крикнула, что я прямо панцирь уронил...
Ремни-то  вон  как  поскрутились...  Видать,  никакого услужения для вашей
милости не было... Слава же тебе, боже, слава... О мой хозяинька дорогой!
     - Когда ты приехал?
     - А нынче в ночь.
     - Почему же не разбудил?
     - Ой, будить еще! С утра вот пришел одежку взять...
     - Откуда же ты явился?
     - А из Гущи.
     - Что ты там делал? Что с тобою было? Говори, рассказывай!
     - Так что,  видите, ваша милость, приехали казаки в Гущу пана воеводу
брацлавского жечь и грабить,  а я там еще раньше их оказался,  потому  что
приехал  с отцом Патронием Лашкой,  который меня от Хмельницкого в Гущу-то
увез; его же к Хмельницкому пан воевода с письмами посылал. Вот и поехал я
с  ним  обратно,  а  теперь  вот казаки Гущу сожгли и отца Патрония за его
добросердие к ним убили,  что наверняка бы и с паном  воеводой  случилось,
ежели  бы  он  там  находился,  хотя он тоже  б л а г о ч е с т и в ы й  и
великий для них благодетель...
     - Говори же  толком и  не  путай,  ничего понять у  тебя  невозможно.
Значит, ты у казаков, у Хмеля был, что ли?
     - Ясное дело,  у казаков. Ведь они как захватили меня в Чигирине, так
за своего и считали.  Да вы одевайтесь,  пожалста... Господи, какое же все
сношенное,  прямо  и  надеть нечего!  Ах  чтоб  тебя!..  Мой  сударь,  уж,
пожалста, пусть ваша милость не сердится, что я письма, какие вы из Кудака
писали, в Разлогах не вручил, у меня же их злодей Богун отнял, и, ежели бы
не толстый шляхтич тот, я бы живота даже лишился.
     - Знаю, знаю. Нет на тебе вины. А толстый шляхтич тот сейчас в обозе.
Он мне рассказал,  как все произошло. Он и панну у Богуна выкрал, и теперь
она в добром здравии в Баре пребывает.
     - О! Тогда слава богу! Я ведь тоже знал, что она Богуну не досталась.
Выходит, и свадебка не за горами.
     - Похоже,  что  так.  Отсюда  мы,  согласно приказу,  пойдем сейчас в
Тарнополь, а оттуда в Бар.
     - Слава богу всемогущему. Уж он наверняка повесится, Богун-то, ему же
и чертовка нагадала,  что ту,  о которой мечтает,  ему не видать и что она
ляху, мол, достанется, а лях этот, надо думать, ваша милость.
     - А это ты откуда знаешь?
     - А  слышал.  Видно,  придется мне по порядку все рассказать,  а  его
милость пускай тем временем одевается,  ведь уже и  завтрак для нас варят.
Как отплыл я, значит, на той чайке из Кудака, так плыли мы ужас как долго,
потому что вверх по течению,  а  еще -  сломалась у  нас чайка,  и  чинить
пришлося. Плывем мы, значит, и плывем, сударь мой, плывем...
     - Плывете, плывете!.. - потерял терпение пан Ян.
     - И  приплыли в  Чигирин.  А  что там со мною было,  про это уже ваша
милость знает.
     - Про это я уже знаю.
     - Лежу я,  значит,  в конюшне,  и в глазах у меня темно. А тут сразу,
как Богун ускакал,  подходит Хмельницкий с громадной армией запорожской. А
так   как   до   этого  господин  великий  гетман  наказал  чигиринцев  за
благорасположение к  запорожцам и  уйма  народу в  городе была перебита да
поранена,  казаки и  подумали,  что я  тоже из тех,  а потому не только не
добили меня,  но  еще  и  позаботились,  лечить стали  и  татарам взять не
позволили,  хотя они им что хошь дозволяют.  Пришедши я тогда в сознание и
думаю:  что же делать?