лоба,
похваляясь тем,  сколь отличился,  и  тем,  сколько бы еще мог отличиться,
если бы конь под ним не упнулся.
     - Уж вы, судари, знайте, - говорил он, обращаясь к княжеским офицерам
и шляхте из хоругви Тышкевича, - что большие сражения для меня не новость,
намахался я  уже достаточно и  в Мультянах,  и в Турцех,  а то,  что в бой
нынче не рвался,  так потому,  что боялся не неприятеля,  - ибо не хватало
еще хамья этого бояться! - но собственной горячности, ужасно опасаясь, что
чересчур распалюся.
     - И распалился же, ваша милость.
     - И распалился!  Спросите Скшетуского! Как увидел я Вершулла, с конем
упавшего,  никого,  думаю,  спрашиваться не  стану,  поскачу  на  выручку.
Еле-еле товарищи меня сдержали.
     - Точно!  -  сказал пан Скшетуский. - И правда, пришлось вашу милость
сдерживать.
     - Однако, - прервал Карвич, - где же Вершулл?
     - Уже в разъезд поехал, угомону просто не знает.
     - Послушайте же,  судари мои,  -  продолжал пан Заглоба, недовольный,
что его прервали, - как я знамя это самое захватил...
     - Значит, Вершулл не ранен? - снова спросил Карвич.
     - ...Не  первым оно было в  жизни моей,  но  ни одно еще мне с  таким
трудом не доставалось...
     - Не ранен,  помят только,  -  сказал пан Азулевич, татарин, - и воды
наглотался - он же в пруд головою упал.
     - Тогда удивительно,  что рыба не сварилась,  -  в  ярости сказал пан
Заглоба. - От такой огненной головы вода закипеть могла.
     - Что ни говори, а знаменитый он кавалер!
     - Не такой уж знаменитый,  если довольно было на него полу-Яна.  Тьфу
ты,  судари мои, слова сказать не даете! Могли бы и у меня тоже поучиться,
как вражеские знамена захватывать...
     Дальнейший разговор был прерван молоденьким паном Аксаком, подошедшим
в этот момент к костру.
     - Новости принес я вашим милостям! - сказал он звонким, почти детским
голосом.
     - Мамка пеленки не постирала, кот молоко слопал, и горшок разбился! -
буркнул пан Заглоба.
     Однако  пан  Аксак  пропустил мимо  ушей  намеки на  свой  отроческий
возраст и сказал:
     - Полуяна огнем припекают...
     - То-то собакам гренки будут! - сразу встрял пан Заглоба.
     - ...и он дает показания.  Переговоры прерваны.  Воевода из Брусилова
чуть с ума не сходит. Хмель со всем войском идет на помощь Кривоносу.
     - Хмель? Ну и что, Хмель! Кто тут вообще про Хмеля думает? Идет Хмель
- пиво  будет,  бочка  полушка!  Плевать нам  на  Хмеля!  -  тараторил пан
Заглоба, грозно и горделиво водя очами по присутствующим.
     - Идет,  значит,  Хмель,  но Кривонос его ждать не стал,  а  потому и
проиграл...
     - Играл дударь, играл - кишки и проиграл...
     - Шесть тысяч молодцев уже в Махновке. Ведет их Богун.
     - Кто? - вдруг изменившимся голосом спросил Заглоба.
     - Богун.
     - Не может быть!
     - Так Полуян показывает.
     - Вот те на!  -  жалобно воскликнул пан Заглоба.  -  И скоро они сюда
могут быть?
     - Через три  дня.  В  любом случае,  идучи на  битву,  спешить они не
станут, чтобы коней не загнать.
     - Зато я буду спешить, - пробормотал шляхтич. - Ангелы божьи, спасите
меня от  этого злодея!  Я  бы  не раздумывая отдал свое захваченное знамя,
только бы этот буян по дороге шею себе свернул.  Spero*,  мы тут не станем
засиживаться.   Показали  Кривоносу,  что  умеем,  а  теперь  самое  время
отдохнуть.  Я  этого Богуна так  ненавижу,  что без отвращения слышать его
бесовского имени не могу.  Вот,  называется,  приехал! Разве же не мог я в
Баре отсидеться? Лихо меня сюда принесло...
     _______________
          * Надеюсь (лат.).

     - Не тревожься,  ваша милость,  -  шепнул Скшетуский,  -  стыдно оно!
Среди нас ты в безопасности.
     - Я в безопасности? Ты, сударь, его не знаешь! Он, быть может, сейчас
между кострами к нам ползет.  -  Здесь пан Заглоба беспокойно огляделся. -
На тебя он тоже зуб имеет!
     - Дай боже нам повстречаться! - сказал пан Скшетуский.
     - Ежели сие следует полагать милостью божьей, то я бы предпочел ее не
удостоиться.  Будучи христианином,  я ему все обиды прощу, но при условии,
что его за два дня до этого повесят.  Я-то ни о  чем не тревожусь,  но ты,
ваша милость,  не  поверишь,  какое небывалое омерзение меня пробирает!  Я
люблю знать, с кем дело имею: со шляхтичем - так со шляхтичем, с холопом -
так с  холопом;  но  это же дьявол во плоти,  с  которым неизвестно,  чего
держаться.  Отважился я  на нешуточную с  ним проделку,  но какие он глаза
сделал,  когда я  ему  башку обматывал,  этого я  вашей милости описать не
берусь и до смертного часа помнить буду. Пускай лихо спит, я его будить не
собираюсь.  Один раз сошло с рук.  Вашей же милости скажу,  что ты человек
неблагодарный и о сердешной нашей не думаешь...
     - Это quo modo?
     - Потому что,  - продолжал Заглоба, отводя рыцаря от костра, - своему
воинскому пылу и  отваге потрафляя,  воюешь и воюешь,  а она там lacrimis*
всякий день заливается,  тщетно респонса ожидая.  Другой бы, имея в сердце
истинные чувства и  к  тоске ее  сострадание,  чего бы только не придумал,
чтобы давно меня отправить.
     _______________
          * слезами (лат.).

     - Значит, ты в Бар возвратиться хочешь?
     - Хоть сегодня, потому как мне ее тоже жаль.
     Пан Ян глаза печальные к звездам вознес и сказал:
     - Не обвиняй же меня,  ваша милость,  в лукавстве, ибо бог свидетель,
что я  куска хлеба в  рот не беру,  телом усталым ко сну не отхожу,  о ней
прежде не подумав, и уж в сердце моем никто, кроме нее, резиденции пр