на шайку мужичья человек в  двести,
которую и уничтожил.
     - Прекрасно. А пленных взял? Это теперь важно.
     - Взял, но...
     - Но велел их допросить, да?
     - Нет, ваша княжеская милость! Я их отпустил.
     Иеремия с  удивлением глянул на  Скшетуского,  и  брови его тотчас же
сдвинулись.
     - Как? Уж не примкнул ли и ты к мирной партии? Что это значит?
     - Языка я,  ваша княжеская милость,  привез, потому что среди мужичья
был переодетый шляхтич,  и  он  в  живых оставлен.  Остальных же отпустил,
потому  что  господь  ниспослал  мне  милость  и  радость.  Готов  понести
наказание.  Шляхтич этот -  пан  Заглоба,  каковой мне  сообщил известия о
княжне.
     Князь быстро подошел к Скшетускому.
     - Жива? Здорова?
     - Слава всевышнему! Так точно!
     - А где она?
     - В Баре.
     - Это же могучая фортеция. Мальчик мой! - Князь протянул руки и, сжав
голову пана Скшетуского,  поцеловал его  несколько раз в  лоб.  -  Радуюсь
твоей радостью, потому что люблю тебя, как сына.
     Пан Ян горячо поцеловал княжью руку, и хотя давно уже готов был кровь
за господина своего пролить,  но сейчас словно бы заново почувствовал, что
прикажи князь -  и  он кинется даже в геенну огненную.  Так этот грозный и
лютый Иеремия умел завоевывать рыцарские сердца.
     - Ну  тогда оно неудивительно,  что ты  мужиков отпустил.  Сойдет это
тебе безнаказанно.  Однако же тертый калач твой шляхтич!  Он ее, значит, с
самого с Заднепровья в Бар довел?  Слава богу! В нынешние нелегкие времена
и для меня это истинное утешение.  Пройдоха он, должно быть, каких мало! А
подать-ка мне сюда этого Заглобу!
     Пан Ян  живо кинулся к  двери,  но  та внезапно распахнулась сама,  и
появилась в ней огненная голова Вершулла, посланного с надворными татарами
в далекий разъезд.
     - Ваша княжеская милость!  -  проговорил он,  запыхавшись. - Кривонос
Полонное взял,  людей десять тысяч всех до единого истребил.  И женщин,  и
детей!
     Полковники  снова  начали  сходиться  и  тесниться  вокруг  Вершулла,
прибежал и киевский воевода,  а князь стоял потрясенный, потому что такого
известия он никак не ожидал.
     - Там же сплошь русь заперлась! Не может такого быть!
     - Ни одной живой души в городе не осталось.
     - Слыхал,  сударь,  - сказал князь, обращаясь к воеводе. - Вот и веди
переговоры с неприятелем, который даже своих не щадит!
     Воевода засопел и сказал:
     - Собачьи души!  Раз  так,  тогда черт с  ним  со  всем!  Я  с  вашей
княжеской милостью дальше пойду!
     - Брат ты мне, значит! - сказал князь.
     - Да здравствует воевода киевский! - закричал старый Зацвилиховский.
     - Да здравствует согласие!
     А князь снова обратился к Вершуллу:
     - Куда они из Полонного пойдут? Известно?
     - Похоже, на Староконстантинов.
     - Боже!  Значит,  полки Осинского и Корицкого пропали,  с пехотой они
уйти не успеют. Забудем же обиду и поспешим на помощь. В седло! В седло!
     Лицо князя просияло радостью, а румянец снова покрыл впалые щеки, ибо
стезя славы вновь открылась перед Иеремией Вишневецким.


                                Глава XXX

     Войска прошли Староконстантинов и  остановились в  Росоловцах.  Князь
рассудил,  что,  если  Корицкий  и  Осинский  получат  известие  о  взятии
Полонного,  они  станут  отходить на  Росоловцы,  а  если  враг  станет их
преследовать,   он,  неожиданно  для  самого  себя,  между  ними  и  всеми
княжескими силами  словно  бы  в  ловушку попадет и  тем  скорее  потерпит
поражение.  Предположения эти в большей части подтвердились. Войско заняло
позиции и  стояло тихо,  готовое к  битве.  Разъезды,  и  значительные,  и
небольшие,  были разосланы во все стороны.  Князь же с несколькими полками
остановился в ожидании противника в деревне. И вот вечером татары Вершулла
сообщили,  что по  староконстантиновской дороге подходит какая-то  пехота.
Услыхав  это,  князь  в  окружении офицеров и  нескольких десятков человек
избранного общества вышел на крыльцо,  дабы лицезреть прибытие войск.  Тем
временем неизвестные полки, оповестив о себе голосами труб, остановились у
околицы,  а два запыхавшихся полковника со всех ног прибежали пред обличье
князя  предложить свою  службу.  Это  были  Осинский  и  Корицкий.  Увидав
Вишневецкого, а при нем внушительную рыцарскую свиту, они весьма смешались
и,  неуверенные в  приеме,  низко склонившись,  молча ожидали,  что же  он
скажет.
     - Колесо  фортуны  поворачивается и  спесивцев  уничижает,  -  молвил
князь.  -  Не  пожелали вы,  милостивые государи,  явиться по зову нашему,
теперь незваные пришли.
     - Ваша княжеская милость!  -  смело сказал Осинский.  -  Всем сердцем
желали мы  под  началом вашим служить,  но  запрет имелся ясный.  Кто  его
положил,  пусть за него и отвечает.  Мы же просим нас простить,  хотя и не
виноваты,   ибо,   будучи  людьми  военными,  обязаны  повиноваться  и  не
самовольничать.
     - Значит, князь Доминик приказ отменил? - спросил князь.
     - Приказ не  отменен,  -  сказал Осинский,  -  однако он  уже  нас не
связывает,   ибо  единственное  спасение  и   сохранение  полков  наших  в
великодушии к  нам  вашей княжеской милости,  под  чьею рукою отныне жить,
служить и умирать желаем.
     Слова эти,  исполненные мужественной решительности,  да и сама фигура
Осинского  произвели  на  князя  и  его  сподвижников самое  благоприятное
впечатление.  Осинский был воин знаменитый,  и  хотя в молодых летах,  ибо
было ему не более сорока, но в ратном деле многоопытный, каковой опыт он в
иноземных армиях приобрел.  Знатока вид его не мог не порадовать. Высокий,
стройный как тополь, с зачесанными кверху рыжими усами и шведской бородой,
видом и  осанкой он был точь-в-точь полковник с немецкой войны.  Корицкий,
родом татарин, ни в чем