| |
явного созидательного вмешательства Божества».
Таково правильное толкование основных идей древности, чисто
пантеистических, безличных и благоговейных представлений архаических философов
до-исторических времен. Это, однако, не так, когда дело касается греховного
человечества и грубых представлений, присущих личности. Потому ни один
пантеистический философ не преминет найти замечания, следующие за
вышеприведенными и выражающие антропоморфизм иудейской символики, иначе как
опасными для святости истинной религии и подходящими лишь к нашему
материалистическому веку, прямому следствию и результату этого
антропоморфического характера. Ибо это есть основная нота ко всему духу и сути
Ветхого 410] Завета, как утверждает рукопись, трактуя о символизме
иносказательного языка Библии.
«Потому область утробы должна быть рассматриваема, как самое Святое
Место, Sanctum Sanctorum, и как истинный храм Бога Живого624. Мужчина всегда
считал обладание женщиной существенною частью самого себя, дабы из двух стал
один, и он это ревниво охранял, как сокровенное. Даже часть обыкновенного дома,
где пребывала жена, называлась penetralia, тайное или священное, и отсюда
метафора Святая Святых священных строений, основанных на представлении о
святости органов зачатия. Доведенная до крайности в описании625 метафорой, эта
часть дома описывается в священных книгах, как находящаяся «между бедрами
(столбами) дома», и иногда мысль эта была выявлена в построении широкой двери
храмов, помещенной внутри, между двумя боковыми столбами».
Никогда подобная мысль, «доведенная до крайности», не существовала среди
древних первобытных арийцев. Это доказано тем фактом, что в период Вед их
женщины не помещались отдельно от мужчин в penetralia’x или «Зенанах».
Заключение это началось, когда магометане – ближайшие после христианской
церковности, наследники еврейского символизма, – завоевали страну и постепенно
навязали свои обычаи индусам. До и после Вед, женщина была так же свободна, как
и мужчина; и никогда никакая нечистая, земная мысль не примешивалась к
религиозной символике ранних арийцев. Мысль эта и применение ее чисто
семитического происхождения. Это подтверждается автором указанного
высокоученого каббалистического откровения, когда он заканчивает
вышеприведенное место, добавляя:
«Если к этим органам, как символам творческих, космических сил, может
быть приложима идея происхождения измерений, так же как и периодов времени,
тогда, воистину, в построении Храмов, как Обителей Божества или Иеговы, та
часть, которая именуется Святая Святых или Наисвятейшее Место, должна
заимствовать свое наименование от признанной святости органов зачатия,
рассматриваемых, как символы мер и творческой причины. У древних мудрецов не
существовало ни имени, ни идеи, ни символа Первопричины».
Конечно нет. Лучше никогда не думать о ней и оставить ее навсегда
безымянной, как поступали ранние пантеисты, нежели унизить святость этого
Идеала Идеалов, низводя его символы до таких 411] антропоморфических форм!
Здесь опять видна огромная пропасть между арийской и семитической религиозной
мыслью, двумя противоположными полюсами – искренностью и скрытностью. У
браминов, которые никогда не соединяли естественные производительные функции
человека с элементом «первородного греха», – иметь сына есть священная
обязанность. Брамин, в былые времена, окончив свою миссию человеческого
создателя, удалялся в джунгли и проводил остаток дней своих в религиозном
созерцании. Он исполнил свой долг перед природой, как смертный и как ее
сотрудник, и отныне отдавал все свои помыслы духовной и бессмертной части себя
самого, рассматривая все земное, как простую иллюзию, преходящий сон – что оно,
в действительности, и есть. У семита было иначе. Он придумал искушение плоти в
райском саду и явил своего Бога, – эзотерически Искусителя и Правителя Природы
– проклинающим на веки действо, логически входившее в программу этой Природы626.
Все это выступает экзотерически, если придерживаться замаскирования и мертвой
буквы Книги Бытия и всего остального. В то же время, эзотерически, он смотрел
на предполагаемый грех и падение, как на действо, настолько священное, что
избрал орган виновника первородного греха, как наиболее подходящий и наиболее
священный символ для изображения того же Бога, который клеймил выполнение им
своей функции, как ослушание и вечный грех!
Кто сможет измерить парадоксальные глубины семитического ума! И этот
парадоксальный элемент, лишенный своего сокровеннейшего значения, ныне целиком
перешел в христианскую теологию и догму!
Знали ли первые отцы церкви эзотерическое значение еврейского Завета или
только некоторые из них понимали его, тогда как другие оставались в неведении
тайны, это решит потомство. Одно, во всяком случае несомненно: так как
эзотеризм Нового Завета совершенно согласуется с эзотеризмом еврейских книг
Моисея; и раз в то же время, ряд чисто египетских символов и языческих догм
вообще – например, Троица – были списаны и включены в Новый Завет Синоптиками и
св. Иоанном, то становится очевидным, что тождественность этих символов была
известна писавшим Новый Завет, кто бы они ни были. Они также должны были знать
о первенстве египетского эзотеризма, раз они приняли несколько символов,
изображающих чисто египетские понятия и верования, в их внешнем и внутреннем
значении и которые не 412] встречаются в еврейском каноне. Один из таковых –
лилия в руке Архангела на древних изображениях его появления Деве Марии; и эти
символические изображения сохраняются до сего дня в иконографии греческой и
римской церкви. Так Вода, Огонь и Крест, так же как и Голубь, Агнец и другие
Священные Животные во всех их сочетаниях, эзотерически имеют тождественный
смысл, и, вероятно, были приняты, как улучшение простого и чистого иудаизма.
|
|
