мира и все погибло для эмигрантов, люди про-
должают писать в Париже так же и о том же,
что и раньше. В этом она видела известную
ущербность литературы в изгнании. Вместе с
тем, сопоставляя эту литературу с советской,
она предлагала конкретный исторический под-
ход к этим двум явлениям: <Ведь когда мы про-
сто литературу советскую критикуем, мы дела-
ем не умное и, главное, не милосердное дело.
Это все равно, как идти в концерт судить о пи-
анисте: он играет, а сзади у него человек с на-
ганом и громко делает указания: <Левым паль-
цем теперь! А вот теперь в это место ткни!>
Хороши бы мы были, если б после этого стали
обсуждать, талантлив музыкант или бездарен!>
Этот образ <человека с наганом> воспринимал-
ся Г. достаточно широко - как <приказ собст-
венной воли>. Такое понимание восходит к
статье Г. <Как пишутся стихи> (созданной в том
же году, что и известная статья В.Маяковского
с аналогичным названием), в которой утверж-
дается преемственность культурной традиции
русского зарубежья.

В сентябре 1928 Мережковский и Г. при-
няли участие в 1-м съезде русских писателей-
эмигрантов, организованном югославским пра-
вительством в Белграде. При Сербской Акаде-
мии наук была создана издательская комиссия,
начавшая выпускать <Русскую библиотеку>, в
которой вышла <Синяя книга> Г.

Тема свободы и вопрос, возможно ли по-
длинное художественное творчество в отрыве
от родной почвы, оставались главными для Г. на
протяжении всех лет существования <Зеленой
лампы>, прекратившей свои собрания с нача-
лом 2-й мировой войны в 1939. Еще при об-
суждении своего первого доклада в <Зеленой
лампе> она с горечью говорила: <Некогда хозя-
ин земли русской, Петр, посылал молодых не-
дорослей в Европу, на людей посмотреть, поу-
читься <наукам>. А что если и нас какой-то Хо-
зяин послал туда же, тоже поучиться, - меж-
ду прочим и науке мало нам знакомой - Сво-
боде?> Этой теме Г. посвятила статью <Опыт
свободы>, где говорила о свободе слова в эмиг-
рации и в прежней России, о мере свободы и
значении этого понятия: <Пусть не говорят мне,
что в России, мол, никогда не было свободы
слова, а какой высоты достигла наша литерату-
ра! Нужно ли в сотый раз повторять, что дело
не в абсолютной свободе (абсолюта вообще и
нигде не может быть, ибо все относительно);
мы говорим о той мере свободы, при которой
возможна постоянная борьба за ее расшире-
ние. Довоенная Россия такой мере во все вре-
мена отвечала... Но признаем: общая свобода в
России прогрессировала медленно, и понятие
ее медленно входило в душу русского челове-
ка. Он - не писатель только, а вообще рус-
ский человек - не успел еще ей как следует
выучиться, когда всякую школу захлопнули>.

С годами Г. изменялась, младшее литератур-
ное поколение, начавшее писать в эмиграции,
постоянные посетители <воскресений> у Ме-
режковских и <Зеленой лампы> застали Г. уже
другой - обращенной к вечной теме <Сия-
ний>, как называлась книга ее стихов, вышед-
шая в Париже в 1938. В ней было много горе-
чи и разочарования, она стремилась понять но-
вый мир и нового человека, чем этот человек
жив, во что верит и что в нем истинно. Однако
в чем-то основном, главном этот новый мир от
нее ускользал. В поэзии и в жизни сердца у Г.
преобладало рациональное начало. Даже в Бога
она верила умом, хотела верить в бессмертие
души, но ей не было дано тех интуитивных про-
зрений, которые знал Блок. <Очарования>,