Если бы этот аббат был сведущ в Восточной философии, он не встретил бы 
никакой трудности в понимании как полета астрального тела ламы в отдаленный 
монастырь, пока его физическое тело оставалось дома, так и ведения беседы с 
Шабероном, неслышной для него самого. Недавние эксперименты с телефоном в 
Америке, на которые был сделан намек в пятой главе нашего первого тома, но 
которые значительно прогрессировали за то время, пока те страницы попали в 
печать, доказывают, что человеческий голос, также звуки инструментальной музыки 
могут быть посланы на далекие расстояния. Философы герметизма учили, как мы 
видели, что исчезновение пламени с поля зрения вовсе не означает его 
фактического угасания. Оно только перешло из видимого мира в невидимый и может 
быть зримо внутренним чувством зрения, которое приспособлено к явлениям той 
другой и более реальной вселенной. То же правило относится к звуку. Как 
физическое ухо различает вибрации атмосферы до некоторой точки, не 
установленной определенно, но меняющейся в зависимости от индивидуума, также и 
адепт с развитым внутренним слухом может подхватить звук на этой точке 
исчезновения и слышать его вибрации в астральном свете бесконечно. Ему не нужна 
проволока, винтовые линии и резонаторы; ему достаточно его силы воли. Духовному 
слуху время и расстояние не являют никаких препятствий, и поэтому он может 
беседовать с другим адептом на противоположном полушарии, с такою же легкостью, 
как будто они оба находились в одной комнате. 
     К счастью, мы можем представить многочисленных свидетелей для 
подтверждения нашего заявления, которые, вовсе не будучи адептами, тем не менее 
слышали звуки воздушной музыки и человеческого голоса, когда ни инструмента, ни 
говорящего человека не было на расстоянии тысячи миль от того места, где мы 
сидели. В их случае они действительно слышали внутренне, хотя думали, что 
пользуются только лишь своими физическими органами слуха. Адепт, простым 
усилием силы воли, на короткое время раскрыл в них то же самое восприятие духа 
звука, которым он сам постоянно пользуется. 
     Если бы только наших ученых можно было побудить вместо высмеивания 
проверить древнюю философию о триединстве всех сил природы, — они двинулись бы 
вперед скачками по направлению ослепительной истины, вместо ползания подобно 
улитке, как теперь. Эксперименты проф. Тиндаля в Дувре в 1875 году в 
достаточной степени опрокинули все предыдущие теории о звукопередаче, а те 
опыты, которые он проделал чувствительным пламенем,691 приводят его к самому 
порогу сокровенной науки. Еще один шаг дальше и он понял бы, каким образом 
адепты могут разговаривать на больших расстояниях. Но этот шаг не будет сделан. 
О своем чувствительном — по правде говоря, магическом — пламени, он говорит: 
      “Малейший стук по далекой наковальне заставляет его упасть на семь дюймов.
 Когда встряхивают связку ключей, пламя приходит в сильное волнение и испускает 
громкий рев. Падение шестипенсовой монеты на руку, в которой уже находится 
монета, — сбивает пламя. Скрип сапог приводит его в буйное смятение. Комкание 
или разрывание лоскута бумаги или шелест шелкового платья имеют тот же 
результат. Реагируя на каждое тиканье часов около него, оно падает и взрывается.
 Заведение часовой пружины производит колыхание. С расстояния тридцати ярдов мы 
можем шептать этому пламени, заставляя его падать и реветь. При повторении 
отрывка из “Королевы фей” пламя просеивает и отбирает из моего голоса различные 
звуки, отмечая некоторые легким наклонением, другие — более глубоким поклоном, 
тогда как на другие реагирует буйным волнением”. 
     Таковы чудеса современной физической науки; но какою ценою аппаратуры, 
углекислоты и каменноугольного газа, американских и канадских свистков, труб, 
гонгов и колоколов! У бедных язычников нет такого “войскового обоза”, но — 
поверит ли европейская наука этому — тем не менее они производят те же самые 
феномены. В одном случае, когда по делу чрезвычайной важности потребовался 
“оракул”, мы увидели возможность того, что мы прежде яростно отрицали — а 
именно, простой нищенствующий монах заставил чувствительное пламя давать 
ответные вспышки без участия какой бы то ни было аппаратуры. Был зажжен костер 
из ветвей дерева Beal, и несколько жертвенных трав было брошено в него. Монах 
сел около костра, бездвижный, погрузившийся в созерцание. В промежутках между 
задаваемыми вопросами пламя едва теплилось и, казалось, было готово погаснуть, 
но как только вопрос был предложен, пламя выскакивало с ревом к небесам, 
трепыхалось, наклонялось и высылало огненные языки к востоку, западу, северу 
или югу, причем каждое движение имело свое четко определенное значение в коде 
сигналов, хорошо понимаемых. В промежутках оно снижалось до земли, и языки 
пламени лизали землю по всем направлениям и вдруг исчезали, оставляя только 
кучку горячих угольев. Когда беседа с духами пламени подошла к концу, бикшу 
(монах) повернулся к джунглям, где он обитал, не прекращая монотонный с 
причитаниями напев, по ритму которого чувствительное пламя держало такт, не 
просто так, как пламя проф. Тиндаля, когда он читал “Королеву фей”, простыми 
движениями, а чудесными модуляциями шипения и рева до тех пор, пока монах не 
исчез из виду. Затем оно, точно сама его жизнь покинула его, погасло, и 
оставило перед пораженными зрителями кучку золы. 
     Как в Западном, так и в Восточном Тибете, и в любом другом месте, где 
преобладает буддизм, существуют две отдельные религии, что имеет место и в 
брахманизме, — сокровенная философия и народная религия. Первая — это философия 
последователей доктрины секты Сутрантика.692 Они тесно придерживаются духа 
первоначальных учений Будды, которые являют необходимость интуитивного 
восприятия, со всеми выводами из этого. Они не провозглашают своих взглядов и 
также не позволяют их сделать публичными. 
     “Все соединения — тленны”, — было последними словами умирающего Гаутамы, 
когда под деревом Sal он готовился войти в нирвану. “Дух есть единственное